Стремительное развитие цифровых технологий в последние десятилетия затронуло практически все сферы общественной жизни — в том числе и уголовное судопроизводство. Преступления всё чаще совершаются с использованием компьютерных систем или оставляют след в цифровой среде, что неизбежно влечёт появление нового класса доказательственного материала. Электронные доказательства прочно вошли в следственную и судебную практику, однако законодательное регулирование в этой области по-прежнему остаётся недостаточным.

В. Д. Зорькин ещё несколько лет назад обращал внимание на то, что цифровые технологии способны существенно повысить качество правоприменения, а электронные следы — составить принципиально новую основу для доказывания по уголовным делам [1]. Аналогичную позицию отстаивает В. А. Семенцов, указывающий на закономерность и прогрессивность внедрения цифровых инструментов в уголовный процесс [2]. Оба автора единодушны: цифровизация судопроизводства — не вопрос будущего, а насущная задача сегодняшнего дня.

Вместе с тем практика опережает теорию. Действующий Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации не содержит понятия «электронное доказательство». Статья 84 УПК РФ оперирует категорией «иные документы», к которым формально относятся и материалы на электронных носителях, — однако правовой режим такого рода доказательств принципиально отличается от режима традиционных документов или вещественных доказательств. Эта неопределённость порождает разнобой в правоприменительной практике и ослабляет гарантии как обвинения, так и защиты.

В доктрине уголовного процесса сложилось несколько подходов к определению электронного доказательства. М. И. Воронин понимает под ними «сведения, содержащиеся в электронном документе и (или) на электронном носителе, на основании которых субъекты доказывания устанавливают обстоятельства, подлежащие выяснению по делу» [3]. О. В. Журкина акцентирует внимание на форме — для неё электронные доказательства представляют собой сведения в электронно-цифровом виде, хранящиеся в компьютерной сети или передаваемые через неё, для работы с которыми необходимо специальное программное обеспечение [4].

М. С. Дунаева предлагает рассматривать электронные доказательства как «самостоятельный вид, занимающий промежуточное положение между письменными документами и вещественными доказательствами» [5]. Специфика работы с такими материалами, по её мнению, слишком существенна, чтобы автоматически причислять их к уже существующим категориям: они в значительно большей мере подвержены риску модификации и уничтожения, доступ к ним может быть ограничен шифрованием, а для ознакомления с содержанием необходимы технические устройства.

Р. И. Оконенко формулирует более широкое определение: электронное доказательство — это изучение информационного содержания электронного носителя, связанное с совершением действий в виртуальной среде [6]. В этой трактовке подчёркивается, что электронное доказательство не сводится к документу в привычном смысле — речь идёт о цифровом следе, который может не иметь аналога на материальном носителе.

Принимая во внимание изложенные позиции, можно предложить следующее рабочее определение: электронное доказательство — это сведения, существующие в электронно-цифровой форме на носителях или в информационных системах, которые получены и закреплены в порядке, установленном УПК РФ, и отвечают требованиям относимости, допустимости и достоверности. Классифицировать их, вслед за М. С. Дунаевой, целесообразно по нескольким группам: «данные электронной переписки, электронные документы, программное обеспечение, базы данных, цифровые аудио- и видеозаписи» [5].

В. В. Платонов выделяет четыре основных фактора, подтверждающих усиление роли электронных доказательств в уголовном процессе [7].

Во-первых, электронные доказательства позволяют оперативно и точно устанавливать обстоятельства, предусмотренные ст. 73 УПК РФ. До активного распространения цифровых технологий следователи анализировали банковские выписки, налоговые сведения и иную финансовую документацию в «ручном» режиме, что существенно увеличивало сроки расследования и открывало возможность для ошибок. Перевод этих материалов в электронную форму принципиально меняет ситуацию: поиск, обнаружение и фиксация нужных сведений многократно ускоряются.

Во-вторых, использование электронных доказательств расширяет гарантии обеспечения разумного срока судопроизводства. Показателен пример с производством бухгалтерских экспертиз: прежде изъятые в бумажном виде документы нередко исчислялись десятками томов. Если эксперт заявлял ходатайство о представлении дополнительных материалов, следователь был вынужден заново обращаться в соответствующие организации — и процедура повторялась. Электронные носители снимают эту проблему: перемещение и копирование информации не требуют ни времени, ни значительных ресурсов.

Третий фактор — предотвращение фальсификации доказательств. При попытке несанкционированного изменения или уничтожения электронного доказательства в цифровой среде автоматически формируются следы этих действий. Сторона защиты получает реальный инструмент для обоснования доводов о недопустимости доказательства, а суд — возможность проверить его подлинность по объективным данным.

Наконец, четвёртый фактор — процессуальная экономия. Направление ходатайств об избрании меры пресечения или о производстве следственных действий традиционно сопровождалось представлением бумажных копий многочисленных материалов дела. В условиях цифровизации этот массив передаётся на электронном носителе, что сокращает и организационные издержки, и время рассмотрения ходатайства.

Особое место среди вопросов, связанных с электронными доказательствами, занимает институт цифрового алиби. Н. А. Иванов определяет его как алиби, основным источником которого служит информация, зафиксированная в цифровой форме на машинных носителях [8]. Подозреваемый, утверждающий, что в момент совершения преступления взаимодействовал с электронными системами — работал на компьютере, пользовался мобильным телефоном, фиксировался системой контроля доступа или видеонаблюдением, — заявляет именно о цифровом алиби.

Проверка такого алиби предполагает прежде всего допрос подозреваемого с целью получения сведений о характере его действий в указанный период: о времени включения и выключения компьютера, созданных или изменённых файлах, использованных программах, переносе информации на внешние носители, посещённых интернет-ресурсах. На основании показаний назначается компьютерно-техническая экспертиза, для которой производится выемка персонального компьютера, флеш-накопителей, иных носителей.

Перед экспертом, как правило, ставятся вопросы о наличии на носителях данных о работе пользователя в конкретный период, о перечне файлов и программ, с которыми он работал, а также о местонахождении устройства в указанный момент. Доказательственное значение временных отметок определяется показаниями компьютерных часов, ход которых фиксируется в BIOS и может синхронизироваться с временным сервером либо устанавливаться пользователем вручную.

И. П. Пономарев разработал логическую систему проверки цифрового алиби, включающую три элемента: «время совершения преступления, место его совершения и место фактического нахождения заявителя в этот момент» [9]. При этом он специально оговаривает: цифровая информация может быть создана, изменена или уничтожена в целях фальсификации. Пользователь, уничтожая одни электронные следы, неизбежно оставляет другие — и именно их выявление составляет задачу экспертизы. Применение планировщика задач, макросов или перевод системных часов — всё это обнаруживается при профессиональном исследовании носителей.

Достоверность цифрового алиби устанавливается не только по результатам экспертизы. Заключение компьютерно-технического эксперта оценивается в совокупности с показаниями свидетелей, дактилоскопическими данными и иными доказательствами, способными подтвердить или опровергнуть нахождение конкретного лица за конкретным устройством.

С. А. Лукьянчикова указывает на принципиальный пробел в законодательстве: ст. 5 УПК РФ не содержит дефиниции компьютерной информации, хотя УК РФ в примечании к ст. 272 её определяет как сведения, представленные в форме электрических сигналов, независимо от средств хранения, обработки и передачи [10]. Рассмотренное несоответствие создаёт трудности при сборе и оценке доказательств, полученных в информационно-телекоммуникационной среде. Отсутствие единого понятийного аппарата — одна из причин, по которым суды в схожих ситуациях принимают противоположные решения.

Т. Ю. Карева и С. Н. Юртаев исследовали судебную практику оценки электронной переписки и пришли к выводу, что ключевыми критериями допустимости служат: «надёжность способа подготовки, хранения и передачи информации; обеспечение её целостности и неизменности; возможность идентификации отправителя; наличие мер по сохранности, позволяющих проверить достоверность» [11]. Нотариальное обеспечение доказательств повышает шансы на их принятие судом, однако Верховный Суд РФ в определении от 7 февраля 2023 г. по делу № 5-КГ22–144-К2 специально подчеркнул: нотариальное заверение скриншотов не является обязательным условием — суд оценивает каждое доказательство по совокупности обстоятельств [12].

Д. В. Чиркова справедливо замечает, что электронное доказательство несёт в себе не только письменный источник, пригодный для воспроизведения на бумажном носителе, — его природа значительно сложнее. Изложение кода или журнала системных событий на бумаге нередко теряет смысловую нагрузку [13]. Тем самым попытка вписать электронные доказательства в категорию письменных или вещественных доказательств de lege lata ведёт к содержательным потерям и не отвечает природе исследуемого объекта.

В свою очередь, Р. В. Костенко, В. В. Шипицина, О. А. Петрова отмечают: «представляется перспективным дальнейшее исследование проблем изъятия уголовно-процессуальных доказательств в цифровую эпоху посредством оригинальных научных разработок, детального критического анализа действующего отечественного уголовно-процессуального законодательства и практики его применения» [14].

Изложенное позволяет сформулировать ряд выводов. Электронные доказательства прочно вошли в практику уголовного судопроизводства, однако их правовой статус по-прежнему остаётся неопределённым — действующий УПК РФ не закрепляет ни соответствующего понятия, ни самостоятельного процессуального режима для такого рода материалов. Следователи нередко недооценивают потенциал компьютерно-технической экспертизы и упускают возможности, которые она открывает для подтверждения или опровержения обстоятельств дела.

Восполнение законодательного пробела требует введения в УПК РФ отдельной нормы, закрепляющей понятие электронного доказательства, его классификацию, порядок получения, хранения и оценки. Подобная регламентация устранила бы неоднородность правоприменительной практики, укрепила гарантии прав участников уголовного процесса и создала почву для единообразного судебного толкования. Развитие цифровых технологий продолжается, а вместе с ним — и усложнение электронных следов, оставляемых в ходе преступной деятельности. Своевременная адаптация уголовно-процессуального законодательства к этим реалиям — задача, которая не терпит отлагательства.

Литература:

1. Зорькин В. Д. Право в цифровом мире. Размышление на полях Петербургского международного юридического форума // Российская газета. — Столичный выпуск. — № 7578 (115).
2. Семенцов В. А. К вопросу о перспективе цифровизации отечественного уголовного судопроизводства // Современное уголовно-процессуальное право-уроки истории и проблемы дальнейшего реформирования. — 2018. — С. 311–318.
3. Воронин М. и др. Электронные доказательства в УПК: быть или не быть? // Lex russica. — 2019. — №. 7 (152). — С. 74–84.
4. Журкина О. В. Электронные доказательства: понятие и признаки // Российская юстиция. — 2020. — №. 9. — С. 44–46.
5. Дунаева М. С. Использование цифровых материалов в уголовно-процессуальном доказывании // Юридическая наука. — 2023. — №. 7. — С. 252–255.
6. Оконенко Р. И. «Электронные доказательства» и проблемы обеспечения прав граждан на защиту тайны личной жизни в уголовном процессе: сравнительный анализ законодательства Соединенных Штатов Америки и Российской Федерации: специальность 12.00.09 «Уголовный процесс»: диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук / Оконенко Роман Иванович, 2016. — 158 с.
7. Платонов В. В. Значение электронных доказательств в уголовном судопроизводстве // Вестник Университета имени ОЕ Кутафина. — 2024. — №. 1 (113). — С. 208–215.
8. Иванов Н. А. Применение специальных познаний при проверке «цифрового алиби» // Информационное право. 2006. № 4. С. 23.
9. Пономарев И. П. Цифровое алиби и его проверка // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: право. — 2011. — №. 2. — С. 437–444.
10. Лукьянчикова С. А. Доказывание в уголовном процессе в аспекте цифровизации российского права // Государственная служба и кадры. — 2024. — №. 4. — С. 248–250.
11. Карева Т. Ю., Юртаев С. Н. Проблемы оценки электронных доказательств в ходе судебного доказывания в цивилистическом процессе // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. — 2024. — №. 3. — С. 104–111.
12. Определение Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда Российской Федерации от 07.02.2023 № 5-КГ22–144-К2 // Консультант-Плюс. URL: https://www.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc&base=ARB&n=749804&cacheid=0B6D3AF84198AC3387A1055DE697AE6F&mode=splus&rnd=ar2om8UOBXMedqj01#QsjegMVEXpWwGHwp4 (дата обращения: 16.06.2026).
13. Чиркова Д. В. О некоторых вопросах допустимости электронных доказательств // Международный научно-исследовательский журнал. — 2024. — №. 12 (150). — С. 146.
14. Костенко Р. В. Изъятие уголовно-процессуальных доказательств в цифровую эпоху // Юридический вестник Кубанского государственного университета. — 2022. — № 3. — С. 105–112.