Введение: постановка проблемы в современном контексте

Жестокое обращение с детьми остается одной из наиболее распространенных и одновременно наименее видимых угроз психическому здоровью подрастающего поколения. По сведениям, приведенным по итогам расширенного заседания коллегии Следственного комитета Российской Федерации, в 2025 году правоохранительными органами расследовано почти 78 тысяч преступлений, совершенных против детей, более 15,5 тысячи из них относятся к тяжким и особо тяжким; ежегодно около двух тысяч детей становятся жертвами преступлений со стороны лиц ближайшего окружения [3]. Зафиксированные случаи, однако, представляют лишь видимую часть проблемы: значительная доля травмирующего опыта не квалифицируется ни правовыми, ни медицинскими институтами, поскольку остается в пределах повседневного общения и не сопровождается обращением подростка за помощью.

Отечественные исследователи Е. Н. Волкова, И. В. Волкова и О. М. Исаева, применяя ретроспективный опрос молодежи, показали, что о переживании в детстве физического насилия сообщают от 53,2 до 72,9 % респондентов разных групп, эмоционального — от 45,3 до 66,3 % [2, с. 170–174]. По данным ВЦИОМ, о личном опыте школьной травли сообщили 25 % россиян, а в группе 18–24 лет — 53 % [10]. Исследование Аналитического центра НАФИ (опрос 1,6 тыс. подростков 14–18 лет в 8 регионах) выявило противоречие установок: 78 % опрошенных заявили о намерении обратиться за помощью, но из них реально обращались лишь 20 %, а 55 % не хотели бы, чтобы об обращении узнали знакомые [5]; сопоставимый разрыв фиксирует Л. Е. Плутов на материале исследования «Подростки 360°» (n = 17 000) [9], также данные ВЦИОМ о потребности россиян в психологической поддержке [4].

Тем самым проблема смещается из плоскости наличия помогающих служб в плоскость психологических условий обращения. Н. А. Антонова, К. Ю. Ерицян, Т. В. Казанцева и Р. Г. Дубровский, систематизировав барьеры по критериям «наличие — доступность — приемлемость — качество», показали, что их большинство концентрируется в зонах приемлемости и качества, а не наличия помощи — разрыв между нуждаемостью и обращаемостью может достигать 90 % [1, с. 79–82]. Зарубежные систематические обзоры приводят сопоставимую картину: индивидуальные и социальные барьеры (прежде всего стигматизация и негативные ожидания от служб) упоминаются в исследованиях существенно чаще структурных, а значительная часть подростков с выраженными психологическими трудностями не получает помощи [12; 14, с. 184–190].

Актуальность проблемы усиливают нормативный и информационно-технологический аспекты. Психолого-педагогическая, медицинская и социальная помощь детям в системе образования оказывается на основании заявления или письменного согласия родителей (законных представителей) [6, ст. 42], а в сфере охраны здоровья несовершеннолетний приобретает право самостоятельно давать информированное добровольное согласие на медицинское вмешательство лишь по достижении 15 лет [7, ст. 20]. Поэтому для подростка, не достигшего этого возраста, отношение родителей к очной психологической помощи нередко становится решающим фактором ее доступности, а фактически открытыми для ребенка остаются лишь дистанционные и анонимные каналы. Подростки все чаще ищут поддержку в цифровой среде, обращаясь к диалоговым сервисам на основе искусственного интеллекта. Обзор зарубежных исследований показывает, что подобные сервисы могут давать краткосрочное снижение психологического дистресса, однако данных о их способности обеспечивать сопровождение в кризисе недостаточно [13].

Цель данной статьи — описать частоту, источники и длительность травмирующего опыта подростков 12–18 лет и сопоставить характеристики этого опыта с самоотчетами о барьерах обращения за психологической помощью. Статья является первой в цикле публикаций; последующие посвящены типологии маршрутов обращения и психологическим критериям оценки эффективности маршрутизации.

Принципиальным для настоящей работы является теоретическое различение двух объектов: отдельного травмирующего события и длительности неблагополучного контекста. Первое описывается в категориях инцидента и поддается фиксации; второе встроено в повседневность, не имеет отчетливых границ и потому, по-видимому, реже распознается как насилие — как самим подростком, так и взрослыми. Именно это различение положено в основу аналитической части исследования.

Новизна исследования состоит в анализе факторов и субъективно воспринимаемых барьеров обращения за помощью в их связи с характеристиками травмирующего опыта (частота, источник, длительность): структура опыта рассматривается не как самостоятельный результат, а вместе с длительностью ситуаций и психологическими условиями входа в помощь. Предлагаемая типология барьеров является авторским аналитическим инструментом описательного характера.

Методология исследования

Исследование проводилось в два этапа. Пилотный этап (n = 200) — онлайн-опрос подростков 12–18 лет, пользователей мобильного приложения «Я Могу» Фонда общественного мониторинга развития системы образования «Национальные ресурсы образования»; данные этого этапа используются далее, как сопоставительная выборка. Основной этап (n = 1000) — онлайн-опрос подростков 12–18 лет на панели респондентов Института общественного мнения «Анкетолог»; выборка целевая, не вероятностная.

Оба массива формировались среди подростков 12–18 лет обоего пола, проживающих в разных регионах Российской Федерации. Поскольку выборки формировались разными способами (панельный набор и самоотбор пользователей онлайн-приложения приложения), они не эквивалентны по составу, и различия между ними интерпретируются как описательные, а не как эффект одной переменной.

Авторская анкета включила 23 вопроса: идентификация опыта насилия через перечень конкретных ситуаций (вопрос 1 выполнял функцию фильтра: респонденты, не отметившие ни одной из предложенных ситуаций, исключались из дальнейшего опроса 1); давность событий и круг причастных лиц (вопросы 2–3); опыт обращения за помощью, его адресаты, источники информации, наиболее трудные аспекты и достаточность поддержки (вопросы 4–10); барьеры обращения (вопрос 11); знание и восприятие системы помощи, доверие к окружению (вопросы 12–13); факторы, способствующие обращению (вопрос 14); открытый вопрос о путях улучшения системы помощи (вопрос 15); социально-демографический блок и согласие на дальнейшее участие (вопросы 16–23).

Перечень травмирующих ситуаций сформулирован на основе типологии психологического насилия Н. М. Платоновой и Ю. П. Платонова [8] и уточнен по результатам пилотного этапа. Ключевым методическим решением стал отказ от прямого вопроса о факте насилия в пользу перечня узнаваемых ситуаций. Это снизило риск ретравматизации и позволило учесть опыт тех подростков, которые не идентифицируют произошедшее как насилие.

Для сопоставления двух независимых выборок применялся двусторонний z-тест разности долей (объединенная оценка дисперсии), 95 % доверительные интервалы разности рассчитывались по методу Вальда. Дополнительно рассчитывались отношение долей между выборками и индекс длительности — отношение доли случаев, продолжающихся на момент опроса, к доле случаев, завершившихся давно.

Участие в исследовании было добровольным и анонимным: персональные данные, позволяющие идентифицировать респондента, не собирались. Каждому участнику на входе и на выходе из опроса предоставлялась информация о доступных бесплатных сервисах помощи, включая круглосуточные телефоны и анонимные дистанционные каналы. Доступ к массиву данных имела только исследовательская группа; результаты публикуются исключительно в агрегированном виде, исключающем повторную идентификацию несовершеннолетних. Данные об источнике травмирующей ситуации фиксировались как субъективное описание подростком контекста происходящего и не являются установлением вины или правовой квалификацией поведения конкретных лиц.

Результаты исследования

1. Анализ структуры и частоты видов травмирующего опыта показал, что в ответах респондентов преобладают формы эмоционально-вербального давления: оскорбления и резкая критика (76,2 %), обесценивание достижений, интересов и потребностей (51,2 %), принижение способностей (51,0 %), отрицание пережитого опыта (42,3 %), обесценивание чувств (41,0 %). Далее следуют травля в школе или в компании (30,2 %), травля в интернете (18,0 %), удары и побои (17,8 %), разглашение деликатной информации без согласия (13,0 %) и принуждение к действиям интимного характера (9,3 %) (таблица 1). Все доли рассчитаны от числа респондентов отобранной выборки (n = 1000), каждый из которых отметил хотя бы одну ситуацию, поэтому они характеризуют структуру опыта внутри выборки, а не распространенность насилия среди подростков в целом.

Отдельную группу составил опыт наблюдаемого насилия: 22,7 % респондентов видели травлю других людей в интернете, 21,1 % — унижение других детей, 16,0 % — жестокое обращение с животными. Этот тип опыта реже описывается в научной литературе, но рассматривается как самостоятельный фактор риска для психического здоровья ребенка.

2. Анализ источников и длительности травмирующих ситуаций показал, что значительная часть респондентов сталкивается не с отдельными эпизодами, а с длительно продолжающимися формами неблагополучного взаимодействия. Наиболее устойчивы в текущем времени формы повседневного психологического давления (таблица 1). Для значительной части респондентов речь идет не о завершенном эпизоде, а о продолжающемся контексте повседневной жизни, который может быть связан с ожиданием повторения негативного опыта и снижением чувства безопасности.

Таблица 1

Длительность и преобладающие источники травмирующих ситуаций (% от числа респондентов, отметивших соответствующую форму, n = 1000)

Примечание: сумма долей по строке не достигает 100 %: остаток приходится на вариант «затрудняюсь ответить/ не помню». Индекс — индекс длительности: отношение доли продолжающихся случаев к доле случаев, завершившихся давно.

Анализ форм по преобладающему источнику дает дополнительный результат. Средняя доля продолжающихся случаев, где подросток указывает на взрослых ближнего круга, составляет 23,7 %, 24,1 % — для ситуаций, связанных с интернет-средой и незнакомцами, 14,0 % — для ситуаций, связанных со сверстниками; соответственно, доля случаев, завершившихся давно, максимальна в группе сверстников (56,2 %). Значения индекса длительности выше 1,0 получены только для трех форм: наблюдаемая травля в интернете (1,72), объявление чувств преувеличенными (1,36) и отказ разговаривать (1,27); минимальные значения — у форм с отчетливыми границами события: принуждение к действиям интимного характера (0,05), разглашение деликатной информации (0,07), травля в школе (0,15), удары и побои (0,17). Содержательно это может означать, что ситуации внутри учебного коллектива чаще имеют отчетливое начало и завершение, тогда как напряжение в повседневном общении с ближними взрослыми и в цифровой среде реже достигает очевидного окончания. Поскольку данные получены в одномоментном опросе и опираются на субъективную оценку давности событий, это соотношение рассматривалось как описательная закономерность, требующая проверки в лонгитюдном дизайне.

3. По данным основного опроса, опыт обращения за помощью имеет лишь треть респондентов (36,55 %); 11,01 % не обращались, но планируют; 50,05 % не обращались и не планируют; 2,39 % отметили свой вариант ответа. Полученные значения сопоставимы как с российскими оценками доли обращавшихся подростков [9; 5], так и с зарубежными данными о недостаточном охвате помощью [14, с. 184]. Существенно, что в группе «не обращались и не планируют» значительная часть отмеченных ситуаций относится к продолжающимся сейчас. Полученные результаты указывают на выраженный разрыв между наличием травмирующего опыта и фактическим обращением за поддержкой.
4. Наиболее часто в качестве причины отказа от обращения респонденты называли недостаточное осознание серьезности произошедшего (43,98 %), отсутствие, по их мнению, потребности в поддержке (36,10 %), уверенность в возможности самостоятельного преодоления последствий (26,76 %), трудность разобраться в собственных чувствах (24,48 %), непонимание того, что ситуация требовала помощи (21,58 %), стыд (17,84 %), опасение ухудшения отношения окружающих (17,63 %) и отсутствие материальной возможности обратиться к специалисту (15,77 %). Для проверки устойчивости этой структуры были сопоставлены ответы двух независимых выборок с применением двустороннего z-теста разности долей (таблица 2).

Таблица 2

Если ты не искал(а) помощи и поддержки, что тебе помешало? (множественный выбор; панель «Анкетолог» n = 482, приложение «Я Могу» n = 64)

Примечание: доли рассчитаны от числа респондентов, сообщивших, что не искали помощи (n = 482 и n = 64). ДИ — доверительный интервал разницы. p — значение, скорректированное поправкой Холма для 16 сравнений; значимыми считались различия при p < 0,05.

После поправки на множественное тестирование статистически значимыми остаются различия по двенадцати вариантам из шестнадцати. Пользователи приложения «Я Могу» значимо чаще указывают на барьеры, связанные со стыдом (отношение долей 2,01), недоверием к эффективности помощи (3,20), страхом, что не поверят (2,59), опасением, что узнают родители (2,86), страхом последствий (2,14) и огласки (2,25), непониманием процедуры обращения (2,66), недоверием к возможностям школы (2,69), финансовыми ограничениями (2,08), а также с установкой на самостоятельное преодоление (2,16). Различия по вариантам «не было доступных специалистов рядом» (1,19), «ситуация казалась несерьезной» (1,10), «не понимал(а), что нужна помощь» (1,23) статистически незначимы. Следует подчеркнуть, что после поправки Холма перестают быть значимыми и различия по вариантам «сложно разобраться в своих чувствах» (скорректированное p = 0,245) и «поддержка не была нужна» (p = 0,319), которые при расчете без учета множественных сравнений выглядели бы значимыми; этот результат следует интерпретировать как отсутствие достаточных оснований для вывода о различии, а не как доказательство равенства долей.

Необходимо отметить, что выборка приложения «Я Могу» состоит из подростков, уже совершивших шаг в сторону получения помощи и, как правило, имеющих более сложный и отрефлексированный (в том числе при участии психологов приложения) опыт. Респонденты панели, напротив, включают значительную долю тех, кто не идентифицирует свой опыт как требующий помощи. Поскольку выборки формировались разными способами, наблюдаемые различия могут объясняться не только степенью осознанности опыта, но и возрастным и половым составом, тяжестью пережитого, мотивацией участия и цифровой активностью респондентов.

5. Анализ 182 ответов на открытый вопрос «Что было самым сложным в поиске или получении помощи?» (18,2 % от n=1000) показал, что наиболее часто упоминается страх непонимания и осуждения (28 % ответов): подростки опасаются, что проблему не воспримут всерьез, обесценят или высмеют («страх того, что тебя не поймут, осудят», «чтобы не обесценили мои чувства»). Почти столь же значим внутренний барьер решимости начать разговор (22 %): «решиться на этот поиск», «пересилить себя». Далее следуют опасение, что не поверят (14 %), и трудность доверия (10 %). Практические препятствия — цена, территориальная доступность, необходимость согласия родителей — упоминаются единично. Распределение категорий согласуется с количественными данными и указывает на то, что наиболее затратным действием для подростка оказывается не поиск специалиста, а сам акт называния проблемы другому человеку.
6. На основании количественных и качественных данных выделены четыре группы барьеров, связанных с маршрутами обращения. Индивидуальные: ситуация казалась несерьезной (43,98 %), установка «справлюсь сам(а)» (26,76 %), трудность разобраться в чувствах (24,48 %), стыд (17,84 %), распознавание ситуации (21,58 %). Семейные: опасение, что узнают в семье (12,03 %), страх последствий (13,90 %). Социальные: недоверие к системе помощи (13,69 %), страх ухудшения отношения (17,63 %), страх, что не поверят (12,66 %), страх огласки (11,83 %) недоверие в возможности школы (8,71 %). Организационные: нет денег на психолога (15,77 %), незнание процедуры (10,58 %), нет специалистов рядом (7,88 %)

Исследование показало, что наибольший суммарный вес имеют индивидуальные и социальные барьеры, связанные с недооценкой серьезности ситуации, страхом осуждения, стыдом и опасением, что проблему не воспримут всерьез. Семейные барьеры существенны прежде всего там, где травмирующий опыт связан с повседневным общением в ближнем круге. Барьеры, связанные с физическим отсутствием специалистов, занимают незначительное место (7,88 % в панели при статистически неотличимой доле в сопоставительной выборке), что позволяет рассматривать условия входа в систему помощи как более значимое ограничение, чем ее территориальную доступность.

Обсуждение результатов

Полученные результаты согласуются с выводами отечественных и зарубежных исследований о приоритете индивидуальных и социальных барьеров над структурными и уточняют их в трех аспектах. Во-первых, оценка травмирующего опыта показывает, что его структура неоднородна не только по тяжести, но и по длительности: наряду с формами-инцидентами существуют формы-состояния, встроенные в повседневность. Практика помощи выстроена преимущественно под первый тип, поскольку предполагает событие, его фиксацию и реагирование, тогда как наиболее часто отмечаемая часть опыта относится ко второму типу, где нет события, о котором можно сообщить, а есть длительное снижение чувства безопасности. Это может частично объяснять, почему 43,98 % респондентов не считали ситуацию достаточно серьезной для обращения.

Во-вторых, сопоставление выборок позволяет сформулировать гипотезу об «эффекте осознанности»: рост понимания собственного опыта может сопровождаться не снижением, а усилением психологических барьеров — доли ответов о неверии в помощь, стыде, страхе недоверия и огласки в выборке приложения выше в 2,0–3,2 раза при статистически неразличимых показателях физической доступности специалистов. Таким образом, важным является не только наличие просветительских программ, повышающих распознавание факта насилия, но и изменение условий входа в помощь, для повышения обращаемости за поддержкой.

В-третьих, полученные результаты уточняют понимание роли ближайшего окружения. Более высокая доля продолжающихся ситуаций в семейном контексте может объясняться ежедневностью и непрерывностью взаимодействия, а многие фиксируемые случаи (обесценивание чувств, отказ разговаривать, нормализация неприятного опыта) не осознаются взрослыми как причиняющие вред и, как отмечается в литературе, нередко воспроизводятся из собственного опыта воспитания, в условиях эмоционального истощения и дефицита поддержки. Отсюда следует, что ключевым адресатом помощи выступает не «неблагополучная семья», а взрослый ближнего круга как потенциальный первый помощник, нуждающийся в понятных инструментах реагирования. Усиление барьера «опасение, что узнают родители» в выборке с более отрефлексированным опытом (отношение долей 2,86) указывает на необходимость предусмотреть для подростка возможность безопасного первого шага, не связанного с немедленным раскрытием ситуации дома, — в том числе через анонимные дистанционные каналы, юридически доступные подростку независимо от возраста.

Отдельного внимания требует опыт наблюдаемого насилия. В этом случае подросток формально не является пострадавшим и не попадает в фокус помощи, однако наблюдение насилия рассматривается как самостоятельный фактор риска, а высокие значения индекса длительности для таких ситуаций (до 1,72) указывают на их устойчивость во времени.

Полученные данные актуализируют включение в просветительские программы для подростков описание недостаточно распознаваемых форм психологического давления и признаков, при которых уместно обратиться за помощью; обучение родителей и педагогов алгоритму первой реакции на раскрытие («выслушать — не подвергать сомнению — предложить конкретный следующий шаг»); обеспечение доступных анонимных дистанционных каналов для подростков, для которых раскрытие ситуации дома затруднено; включение в программы профилактики работу с подростками — свидетелями насилия. Методические решения такого типа апробированы авторами в практике сопровождения образовательных организаций [11].

Литература:

1. Антонова Н. А. Барьеры и фасилитаторы обращаемости за психологической помощью в системе общего образования/ Н. А. Антонова, К. Ю. Ерицян, Т. В. Казанцева, Р. Г. Дубровский. — Психологическая наука и образование. — 2022. — Т. 27. — № 4. — С. 77–87.
2. Волкова Е. Н. Оценка распространенности насилия в России с помощью ретроспективного опроса молодежи / Е. Н. Волкова, И. В. Волкова, О. М. Исаева. — Текст: электронный// Социальная психология и общество. — 2021. — Т. 12. — № 2. — С. 166–182. — URL: https://psyjournals.ru/journals/sps/archive/2021_n2/Volkova_et_al (дата обращения: 20.09.2026).
3. Дела особой категории: о расследовании преступлений в отношении несовершеннолетних по итогам 2025 года. — Текст: электронный// Российская газета. — URL: https://rg.ru/2026/02/18/dela-osoboj-kategorii.html (дата обращения: 14.09.2026).
4. Индекс потребности россиян в психологической поддержке: аналитический обзор. — Текст: электронный// ВЦИОМ. — URL: https://wciom.ru/analytical-reviews/analiticheskii-obzor/indeks-potrebnosti-rossijan-v-psikhologicheskoi-podderzhke (дата обращения: 14.09.2026).
5. Исследователи выяснили, что мешает подросткам обращаться к психологам: по материалам исследования Аналитического центра НАФИ. — Текст: электронный// ТАСС. — URL: https://tass.ru/obschestvo/16664481 (дата обращения: 14.09.2026).
6. Об образовании в Российской Федерации: Федеральный закон от 29.12.2012 № 273-ФЗ. — Текст: электронный // КонсультантПлюс. — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_140174/8a2ef3d550b182b12707927d61572a4cb473aa03/ (дата обращения: 12.09.2026).
7. Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации: Федеральный закон от 21.11.2011 № 323-ФЗ. — Текст: электронный// КонсультантПлюс. — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_121895/0b1cadf39ebeb0f1fed2ef0b8ebab5973197d7f1/ (дата обращения: 12.09.2026).
8. Платонова Н. М. Насилие в семье: особенности психологической реабилитации / Н. М. Платонова, Ю. П. Платонов. — Санкт-Петербург: Речь, 2004. — 154 с.
9. Плутов Л. Е. Половая специфика обращения российских подростков за профессиональной психологической помощью/ Л. Е. Плутов. — Текст: электронный// Социодинамика. — 2023. — № 10. — С. 44–54.— URL: https://nbpublish.com/library_read_article.php?id=68771 (дата обращения: 20.09.2026).
10. Травля в школе: масштаб проблемы и пути решения: аналитический обзор. — Текст: электронный// ВЦИОМ — URL: https://wciom.ru/analytical-reviews/analiticheskii-obzor/travlja-v-shkole-masshtab-problemy-i-puti-reshenija (дата обращения: 14.09.2026).
11. Формирование жизнестойкого поведения у детей и подростков: методические рекомендации для педагогических работников образовательных организаций по профилактике суицидального поведения / Т. В. Половкова, Н. С. Немченко, М. М. Шевалдов [и др.]. — Москва: Фонд «Национальные ресурсы образования», 2025. — 104 с.
12. Aguirre Velasco, A. What are the barriers, facilitators and interventions targeting help-seeking behaviours for common mental health problems in adolescents? A systematic review / A. Aguirre Velasco, I. S. S. Cruz, J. Billings [et al.]. — Text: electronic // BMC Psychiatry. — URL: https://bmcpsychiatry.biomedcentral.com/articles/10.1186/s12888–020–02659–0 (дата обращения: 10.09.2026).
13. The Effectiveness of AI Chatbots in Alleviating Mental Distress and Promoting Health Behaviors Among Adolescents and Young Adults: Systematic Review and Meta-Analysis. — Text: electronic // Journal of Medical Internet Research. — URL: https://www.jmir.org/2025/1/e79850/ (дата обращения: 10.09.2026).
14. Radez, J. Why do children and adolescents (not) seek and access professional help for their mental health problems? A systematic review of quantitative and qualitative studies / J. Radez, T. Reardon, C. Creswell [et al.]. — Text: electronic // European Child & Adolescent Psychiatry. — 2021. — № 2. — P. 183–211. — URL: https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC7932953/ (дата обращения: 10.09.2026).