Современное цифровое общество, характеризующееся интенсификацией коммуникации и размытостью границ публичного и приватного, превращает буллинг из проблемы отдельных школьных коллективов в повсеместное социально-психологическое явление. Если в классических работах травля определялась как систематическое, умышленное агрессивное поведение при реальном или воспринимаемом неравенстве сил [1], то сегодня она выходит за пределы физического пространства, охватывая цифровые платформы. Исследования фиксируют, что вербальная агрессия и социальная изоляция остаются наиболее распространёнными формами, однако кибербуллинг — угрозы и унижения в интернете — стремительно наращивает долю [2, 4, 9]. По данным глобального мониторинга, каждый третий учащийся в мире сталкивается с травлей в школе, а с развитием технологий жертвы теряют даже домашнее убежище, оказываясь под круглосуточным давлением [5].

Особую значимость приобретает вопрос о структурной организации переживаний, связанных с буллингом: какие когнитивные, аффективные и поведенческие составляющие образуют его латентный профиль. В России накоплен массив данных, высвечивающих не только высокую распространённость насилия в образовательной среде [7, 8], но и устойчивый барьер недоверия, препятствующий обращению жертв за помощью [3, 6]. Тем не менее эмпирических работ, раскрывающих многомерную структуру феномена на основе факторного анализа, пока недостаточно. Настоящее исследование восполняет этот пробел, предлагая 8-факторную модель буллинга, построенную на опросе интернет-пользователей.

Методологической основой работы выступило положение о многокомпонентности буллинга как системного явления, включающего прямые (физическую, вербальную) и косвенные (изоляция, кибербуллинг) формы, а также факторы жертвы, агентов травли и контекстуальной среды. Для сбора данных была разработана авторская анкета из 9 пунктов с категориальными ответами и возможностью множественного выбора. Вопросы охватывали осведомлённость о буллинге, личный опыт, формы проявления, локализацию, профиль жертвы, поведенческие реакции и самоидентификацию в роли агрессора. Выборку составили 211 респондентов, участвовавших в онлайн-опросе; ссылка размещалась в тематических беседах социальных сетей. Обработка включала факторный анализ методом главных компонент с вращением Varimax и частотный анализ.

Проведённая факторизация подтвердила гипотезу о гетерогенной природе переживания буллинга. Извлечена 8-факторная структура, объясняющая кумулятивный процент дисперсии.

Ядром выступил фактор «Осведомлённость и распространённость» (12,1 % дисперсии): 92,4 % респондентов знают термин «буллинг», 82,9 % сталкивались с ним лично (как жертвы, наблюдатели или агрессоры). Лишь 7,6 % никогда не слышали о явлении, что говорит о его глубокой укоренённости в обыденном сознании. Однако 15,2 % не встречали травлю в своём окружении, фиксируя неравномерность экспозиции.

Второй фактор — «Формы агрессивного поведения» (10,3 % дисперсии) — объединил множественные каналы реализации травли. Доминирует вербальная агрессия (оскорбления, насмешки — 72,3 % согласия). За ней следуют социальная изоляция и бойкот (50 %), физическое насилие (28,5 %), а также цифровые форматы: съёмка издевательств на телефон (30,1 %) и кибербуллинг (угрозы и унижения в интернете — 39,2 %). Такая структура подтверждает, что традиционная вербальная агрессия остается главным инструментом, однако медиатизация начинает играть значимую роль [2, 4].

Фактор «Локус травли» (8,7 % дисперсии) показал, что школа остаётся основной площадкой (44,8 %), за ней следуют социальные сети и интернет (18,6 %), «везде» (19,1 %) и двор/улица (7,6 %). Школьная среда, как и во многих странах [5, 7], концентрирует максимальный риск, но цифровое пространство создаёт параллельную, трудно регулируемую арену.

Фактор «Характеристики жертвы (профиль уязвимости)» (7,9 % дисперсии) отражает социальные представления: 68,7 % считают, что буллингу подвергается тот, кто слабее и не может дать сдачи; 34,6 % связывают виктимизацию с непохожестью (внешней, физической); лишь 11,5 % называют наличие собственного мнения. Этот паттерн «слабого и непохожего» воспроизводит классическое описание жертвы в литературе [1,] и усиливает риски для маргинализированных индивидов.

Фактор «Виктимизация и её признание» (6,8 % дисперсии) показал, что 55,8 % респондентов сами испытывали травлю. Субъективное переживание виктимизации формирует особую траекторию психологических последствий — от тревожности до изоляции, что согласуется с метасинтезами [3].

Наиболее проблемным с точки зрения профилактики выступил фактор «Поведенческие реакции на травлю» (6,2 % дисперсии). Среди тех, кто подвергался буллингу, 42,1 % никому о нём не рассказывали. Лишь 16,5 % делились с друзьями, 22,6 % — с родителями и 12,2 % обращались к учителям. Высокий уровень скрытности (почти каждый второй молчит) воспроизводит данные о том, что менее половины жертв информируют взрослых [3, 6].

Фактор «Исполнительство (роль агрессора)» (5,6 % дисперсии) обнаружил, что 23,9 % респондентов идентифицируют себя как тех, кто травит. Эта доля сопоставима с распространённостью агрессивного поведения в подростковых выборках, где феномен «жертвы-агрессора» встречается достаточно часто.

Последним стал фактор «Потребность в защите и помощи» (5,2 % дисперсии). Абсолютное большинство (77,5 %) считает, что дети, нуждающиеся в помощи, есть, и их много; 18,7 % — что таких детей мало, и только 3,8 % отрицают их наличие. Выявленный запрос на психолого-педагогическую поддержку вступает в острый диссонанс с действительным уровнем обращения за помощью (фактор 6).

Таким образом, полученная 8-факторная модель раскрывает буллинг как многомерную иерархическую систему, в которой когнитивная осведомлённость, средовые локусы, формы агрессии, профиль жертвы и поведенческие стратегии совладания образуют относительно самостоятельные, но взаимосвязанные компоненты. Доминирование вербальной агрессии при значимой доле кибербуллинга согласуется с общемировыми трендами [2, 4, 9]. Школа остаётся ключевым, но не исключительным очагом, а цифровая среда создаёт постоянный фон угрозы. Выявленный профиль жертвы как «слабого и непохожего» поддерживает стигматизацию уязвимых групп. Наибольшую тревогу вызывает разрыв между признанием масштаба проблемы (77,5 % видят много нуждающихся в защите) и крайне низким уровнем сообщений о травле: более 40 % жертв полностью замалчивают пережитое. Этот диссонанс указывает на устойчивый барьер недоверия к институтам помощи [6, 7] и требует внедрения системных программ информирования, создания «безопасных пространств» и обучения педагогов распознаванию сигналов. Почти каждый четвёртый опрошенный признал себя исполнителем, что акцентирует необходимость работы не только с жертвами, но и с агрессорами — через развитие эмпатии и ненасильственных способов разрешения конфликтов. Практическим следствием исследования является необходимость многоуровневой профилактики, включающей мониторинг онлайн-среды, обучение родителей и учителей, а также формирование у детей стратегий безопасного сообщения о травле. Перспективы дальнейших исследований мы видим в построении путевых моделей, связывающих факторы (например, влияние осведомлённости на готовность обращаться за защитой), и в сравнительном анализе возрастных и гендерных подгрупп.

Литература:

1. Olweus D. Bullying at school: What we know and what we can do. Oxford: Blackwell, 1993.
2. Smith P. K., Mahdavi J., Carvalho M., Fisher S., Russell S., Tippett N. Cyberbullying: its nature and impact in secondary school pupils // Journal of Child Psychology and Psychiatry. 2008. Vol. 49, № 4. P. 376–385.
3. Kowalski R. M., Giumetti G. W., Schroeder A. N., Lattanner M. R. Bullying in the digital age: A critical review and meta-analysis of cyberbullying research among youth // Psychological Bulletin. 2014. Vol. 140, № 4. P. 1073–1137.
4. Бочавер А. А., Хломов К. Д. Кибербуллинг: травля в пространстве современных технологий // Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2014. Т. 11, № 3. С. 177–191.
5. UNESCO. Behind the numbers: Ending school violence and bullying. Paris: UNESCO, 2019.
6. Olweus D., Limber S. P. Bullying in school: Evaluation and dissemination of the Olweus Bullying Prevention Program // American Journal of Orthopsychiatry. 2010. Vol. 80, № 1. P. 124–134.
7. Волкова Е. Н., Гришина А. В. Психологическая безопасность образовательной среды: оценка рисков и угроз // Психологическая наука и образование. 2013. № 3. С. 131–140.
8. Кон И. С. Что такое буллинг и как с ним бороться? // Семья и школа. 2006. № 8. С. 10–13.
9. Hinduja S., Patchin J. W. Bullying beyond the schoolyard: Preventing and responding to cyberbullying. Thousand Oaks, CA: Corwin Press, 2014.