Современные профилактические программы кибербуллинга в молодежной среде ориентированы преимущественно только на повышение информированности о данном негативном феномене и информирование о возможных его последствиях. Эмпирические данные свидетельствуют, что уровень осведомленности достигает 95 %: большинство молодых людей знают термин «кибербуллинг» и могут перечислить его основные формы [1, с. 3]. Однако реальное вмешательство свидетелей онлайн-травли остается эпизодическим и редким. Согласно результатам социологических опросов, 57 % наблюдателей не предпринимают действий для защиты жертвы, причем основными причинами пассивности названы: отсутствие личного знакомства с пострадавшим (58 %) и ощущение бессмысленности вмешательства (55 %) [1, с. 6]. Данный разрыв между когнитивной готовностью и поведенческим действием указывает на ограниченность существующих на данный момент профилактических стратегий.

Исследование виктимности в образовательной среде показывает, что студенты значительно реже сталкиваются с кибербуллингом в своей среле, чем школьники (3,8 % против 6,1 % жертв), однако, как показывают исследования, в вузе выше доля тех, кто занимает пассивную позицию наблюдателя над агрессией (96,2 % против 84,8 % в школе) [2, с. 6]. При этом, 10,4 % студентов при проведении опросов, признались, что сами непосредственно активно участвовали в кибербуллинге [3, с. 5].

Научная значимость настоящей работы определяется не сбором новых эмпирических данных, а переформулированием исследовательской задачи. Вместо вопроса «почему молодежь не вмешивается?» [4, с. 5], предлагается анализировать структурные барьеры, препятствующие переходу от пассивного наблюдения к активной помощи. Анализ стратегий преодоления кибербуллинга показывает, что молодые люди используют четыре основных типов поведения: близкая поддержка, активное игнорирование, дистальный совет и, также еще выделяют, возмездие [5, с. 10–11]. На основе анализа шести эмпирических исследований (общая выборка более 2300 респондентов) выделяются три типа таких барьеров.

Первый барьер — когнитивный. Он возникает вследствие отсутствия у наблюдателя четких, ситуативно-специфичных критериев для дифференциации травли и иных форм онлайн-коммуникации (например, «жесткой шутки» или троллинга, не переходящего в систематическую травлю). Неспособность быстро классифицировать ситуацию приводит к когнитивному параличу и отсрочке принятия решения. Существующие профилактические программы, как правило, дают общие определения кибербуллинга, но не формируют навык его оперативного распознавания в реальном времени [1, с. 7].

Второй барьер — технологический. Даже при наличии желания вмешаться наблюдатель сталкивается с техническими сложностями: сбор доказательств (скриншоты с метаданными), идентификация агрессора при использовании фейкового аккаунта, отправка жалобы в администрацию социальной сети требуют временных затрат и специальных знаний. В стрессовой ситуации, которой и является наблюдение травли, когнитивные ресурсы индивида ограничены, что делает освоение нового интерфейса маловероятным [6, с. 3].

Третий барьер — нормативный. В молодежных онлайн-сообществах нередко действует негласный запрет на «доносительство». Вмешательство наблюдателя может интерпретироваться не как помощь жертве, а как нарушение групповой солидарности. Данный барьер особенно значим в группах, где сформировалась культура троллинга, которая воспринимается участниками как «безобидная игра» или общепринятый групповой стиль коммуникации [1, с. 6].

Таблица 1

Типология барьеров активного вмешательства наблюдателя и механизмы их преодоления

Представленная в таблице 1 типология демонстрирует, что каждый из выделенных барьеров имеет различную природу и, следовательно, требует специфического механизма преодоления. Так, когнитивный барьер связан с дефицитом операциональных знаний, а не с отсутствием мотивации. Технологический же барьер обусловлен несовершенством интерфейсов и процедур обращения, а не нежеланием помогать. Нормативный барьер коренится в неформальных правилах группового взаимодействия, а не в индивидуальных установках. Принципиально значимым является наблюдение, что ни один из барьеров не может быть устранен исключительно методами информирования или морального просвещения молодежи. Здесь требуются соответственно: тренинг поведенческих алгоритмов, разработка цифровых инструментов и трансформация групповых норм.

Преодоление выделенных барьеров требует редизайна профилактических вмешательств. Предлагаются три механизма, каждый из которых адресован одному из типов барьеров.

Для преодоления когнитивного барьера необходима ритуализация поддерживающих действий. Молодым людям требуются не абстрактные рекомендации, а готовые, стандартизированные алгоритмы поведения, доведенные до автоматизма. Например, в образовательных учреждениях может быть внедрен практикум, в рамках которого студенты отрабатывают три типа реакций на онлайн-травлю: прямой комментарий поддержки жертве, косвенное действие (репост информации о травле) и техническое действие (отправка жалобы модератору). Результатом становится формирование поведенческого паттерна, активирующегося без длительной рефлексии.

Далее, для преодоления технологического барьера требуется инструментальная поддержка обращения. Необходима разработка и распространение среди студентов бесплатных цифровых инструментов, сокращающих время между решением вмешаться и самим действием. В качестве примера может выступать браузерное расширение, который одним кликом сохраняет скриншот с метаданными (время, URL, автор), отправляет жалобу одновременно в администрацию социальной сети, а также предоставляет готовый шаблон сообщения для жертвы со ссылками на ресурсы психологической поддержки, и соответственно, такой инструмент снижает порог обращения с нескольких минут до 10–15 секунд.

Для преодоления нормативного барьера необходима легитимация вмешательства в самой молодежной среде. Данная задача решается не внешним давлением, а формированием новой нормы, согласно которой активная позиция наблюдателя является социально одобряемой. Эффективным механизмом, на наш взгляд, может стать создание «цифровых патрулей» — добровольных студенческих групп, публично берущих на себя функцию мониторинга и поддержки. Целесообразно, что, когда помощь жертве исходит от сверстников, она перестает восприниматься как доносительство и становится актом групповой солидарности.

Предложенные механизмы имеют различные границы применимости. Ритуализация поддержки эффективна в ситуациях публичной травли (комментарии под постом, общий чат), но бессильна при скрытых формах кибербуллинга (личные сообщения, закрытые группы). Инструментальная поддержка обращения требует технической инфраструктуры и не решает проблему при неспособности наблюдателя идентифицировать происходящее как травму. Легитимация вмешательства — наиболее долгосрочный процесс, результаты которого могут проявиться через несколько лет. Указанные ограничения не отменяют предложенных механизмов, но требуют их интеграции в комплексную профилактическую стратегию.

Проведенный анализ позволяет сформулировать следующие выводы.

Существующие профилактические программы кибербуллинга, которые ориентированы на информирование, не обеспечивают должного перехода от когнитивной готовности к поведенческому действию. Разрыв между знанием и вмешательством фиксируется эмпирически: при 95 % осведомленности 57 % наблюдателей остаются пассивными [1, с. 3–6].

Затем, пассивность наблюдателя не может быть объяснена исключительно индивидуальными особенностями (отсутствие эмпатии, морального чувства). Эмпирические данные свидетельствуют, что 78 % молодых людей заступаются за жертву при условии уверенности в ее невиновности, а 40 % руководствуются чувством морального долга [1, с. 7]. Следовательно, проблема имеет структурный, а не только личностный характер.

В данной работе предложена типология из трех барьеров (когнитивный, технологический, нормативный), которые блокируют активную позицию наблюдателя. Каждый барьер имеет специфическую природу и не может быть преодолен универсальными методами.

Наконец, сформулированы три механизма преодоления барьеров: ритуализация поддерживающих действий (адресована когнитивному барьеру), инструментальная поддержка обращения (адресована технологическому барьеру) и легитимация вмешательства в молодежной среде (адресована нормативному барьеру). Предложенные механизмы не являются взаимоисключающими и могут быть реализованы как взаимодополняющие элементы комплексной профилактической стратегии.

Дальнейшие исследования в данной области могут быть направлены на эмпирическую проверку эффективности предложенных механизмов в различных образовательных и возрастных группах, а также на разработку конкретных цифровых инструментов, снижающих порог вмешательства наблюдателя.

Литература:

1. Дадаева Т. М., Ларихина Т. В. Факторы кибербуллинга в молодежной среде: социологический аспект // Казанский социально-гуманитарный вестник. 2025. № 1(68). С. 11–18.
2. Заглодина Т. А., Панкратова Л. Э. Кибербуллинг в образовательном процессе: опыт исследования в студенческой среде // Инновационная научная современная академическая исследовательская траектория (ИНСАЙТ). 2021. № 3(6). С. 53–63.
3. Тельшева В. А., Гордеева Е. Н. Исследование кибербуллинга в студенческой среде // Вестник экономики, управления и права. 2023. Т. 16, № 2. С. 70–77.
4. Ларихина Т. В. Кибербуллинг в представлениях студенческой молодежи: портрет жертвы и агрессора // Огарёв-online. 2025. Т. 13, № 1. С. 22–28.
5. Утемисова Г. У. «Опросник стратегий преодоления ситуаций кибербуллинга»: структура и первичные психометрические характеристики // Психология человека в образовании. 2024. Т. 6, № 3. С. 362–383.
6. Высоких П. В. Актуальное состояние проблемы кибербуллинга среди подростков // Молодой ученый. 2025. № 43(594). С. 267–271. URL: https://moluch.ru/archive/594/129451/ (дата обращения: 12.04.2026).