Keywords: Cossacks, cultural and ethnic community, legal recognition, legal status, ethnic identity, national-cultural autonomy, state service of the Russian Cossacks, state policy.

Проблематика правового статуса казачества занимает особое место в современных исследованиях, находясь на пересечении конституционного, административного и этноправового регулирования. Несмотря на наличие нормативных актов, прямо закрепляющих казачество в качестве исторически сложившейся культурно-этнической общности, его место в системе публичного права Российской Федерации остается неопределенным.

Актуальность исследования обусловлена сохраняющимся противоречием между нормативным признанием казачества и отсутствием механизмов, обеспечивающих реализацию и закрепление данного статуса. В результате казачество одновременно выступает объектом государственной политики в сфере сохранения культурного наследия и участником административно регулируемых форм самоорганизации, что формирует устойчивую правовую неопределенность.

Историко-демографические процессы XIX–XX вв. существенно изменили численность и социальную структуру казачества, однако не привели к полной утрате его этнокультурной идентичности. Даже после включения казачьих войск в административную систему Российской империи и юридического оформления казачества как служилого сословия сохранялись устойчивые культурные особенности, коллективная историческая память и механизмы воспроизводства собственной идентичности. Именно это обстоятельство имеет принципиальное значение для последующего анализа законодательства конца XX века, в рамках которого государство вновь обратилось к вопросу о правовом статусе казачества как особой культурно-этнической общности.

Сохранение этнокультурной преемственности проявлялось не только в традиционном укладе жизни, но и в устойчивости коллективного самосознания, сохранявшегося несмотря на изменения политических и социальных условий. Вместе с тем события XX века, включая репрессии, массовые переселения и последующую трансформацию социальной структуры, оказали существенное влияние на культурную среду и формы самоидентификации казачества.

Указанные процессы имеют значение не только как исторический контекст, но и как одна из предпосылок последующего правового регулирования. Государственная политика первой половины XX века была направлена не только против отдельных социальных элементов казачества, но и против самой общности как носителя особой исторической и культурной идентичности. Именно поэтому включение казачества в число субъектов, охватываемых законодательством о реабилитации репрессированных народов, следует рассматривать не как случайное политико-правовое решение, а как реакцию на предшествующий исторический опыт.

В правовом измерении ключевое значение приобретает Закон РСФСР от 26 апреля 1991 г. № 1107–1 «О реабилитации репрессированных народов», который впервые сформировал нормативную основу для официального признания казачества в качестве исторически сложившейся культурно-этнической общности. Появление данного акта стало закономерным следствием переосмысления государственной политики в отношении групп, подвергшихся репрессиям по признаку их коллективной идентичности.

Уже статья 2 данного акта закрепляет расширительное понимание категории «репрессированные народы», включая в неё не только нации и народности, но и «иные исторически сложившиеся культурно-этнические общности людей», к числу которых прямо отнесено казачество. Использование данной формулировки имеет принципиальное значение, поскольку законодатель сознательно выходит за рамки традиционной классификации этнических субъектов и распространяет механизм реабилитации на общности, обладающие устойчивой исторической памятью, культурной спецификой и коллективным самосознанием.

Содержание статьи 2 не ограничивается определением круга реабилитируемых субъектов. Норма связывает их статус с фактом проведения государственной политики, направленной на подавление идентичности, включая насильственные переселения, упразднение национально-государственных образований и изменение исторически сложившихся территориальных границ. Применительно к казачеству данное положение позволяет говорить о его восприятии законодателем не как совокупности отдельных социальных групп, а как целостной общности, в отношении которой осуществлялась специальная государственная политика.

Дополнительное значение имеет статья 3 закона, определяющая содержание реабилитации. Она предусматривает не только признание незаконности репрессий и восстановление нарушенных прав, но и меры, направленные на восстановление исторически сложившихся условий развития соответствующих общностей. Хотя казачество не обладало национально-государственным образованием в классическом смысле, сама конструкция нормы показывает, что законодатель рассматривает реабилитацию не только как индивидуально-правовой, но и как коллективный процесс, затрагивающий историческую судьбу соответствующих групп.

Важное значение для рассматриваемой проблематики имеет также статья 8 закона, закрепляющая право репрессированных народов, не имевших собственных государственно-территориальных образований, на свободное национальное развитие и равные возможности в реализации политических прав. Применительно к казачеству данное положение представляет особый интерес, поскольку распространяет гарантии национального развития на общности, не обладавшие собственной государственностью или автономией. Тем самым законодатель дополнительно подтверждает возможность рассмотрения казачества не только как объекта реабилитации, но и как самостоятельной культурно-этнической общности, обладающей правом на сохранение и развитие собственной идентичности.

Не менее показательно содержание статьи 11, посвящённой культурной реабилитации репрессированных народов. Закрепляя необходимость восстановления духовного наследия, исторической памяти и культурных традиций, законодатель исходит из признания ценности соответствующих общностей как самостоятельных носителей культурной идентичности. В отношении казачества данная норма имеет особое значение, поскольку предполагает не только констатацию факта исторической несправедливости, но и обязанность государства содействовать сохранению и развитию его культурного наследия.

В совокупности положения Закона РСФСР «О реабилитации репрессированных народов» формируют нормативную конструкцию, в рамках которой казачество рассматривается не как исключительно социальная или профессиональная группа, а как исторически сложившаяся культурно-этническая общность. Вместе с тем последующее развитие законодательства не привело к формированию механизма, обеспечивающего полноценную реализацию и закрепление данного статуса. Именно это обстоятельство во многом предопределило возникновение правового разрыва между нормативным признанием казачества и его фактическим положением в системе публичного права Российской Федерации.

Дальнейшее развитие данная правовая конструкция получила в Постановлении Верховного Совета Российской Федерации от 16 июля 1992 г. № 3321–1 «О реабилитации казачества». В отличие от Закона 1991 года, распространявшегося на широкий круг репрессированных народов и культурно-этнических общностей, данный акт был посвящён непосредственно казачеству и конкретизировал ранее закреплённые положения применительно к его правовому статусу. Уже в преамбуле постановления провозглашается цель «возрождения казачества как исторически сложившейся культурно-этнической общности», что свидетельствует о сохранении выбранного законодателем подхода и его распространении на специальный акт, посвящённый исключительно казачеству.

Нормативное содержание постановления носит более конкретный характер по сравнению с Законом 1991 года. Пункт 1 закрепляет признание незаконности репрессивной политики в отношении казачества начиная с 1918 года и тем самым формирует специальную правовую основу для его реабилитации как общности, непосредственно названной законодателем.

Особое значение имеет пункт 3 постановления, предусматривающий право на возрождение традиционного социально-хозяйственного уклада, культурных практик и исторически сложившихся форм самоорганизации. Закрепление данных положений показывает, что предметом правовой защиты признаётся не только память о репрессиях, но и сама культурная среда, обеспечивающая сохранение и воспроизводство казачьей идентичности. Кроме того, постановление допускает возможность территориального общественного самоуправления в местах компактного проживания казаков в традиционных формах, что свидетельствует о стремлении законодателя учитывать исторические особенности организации казачества при определении направлений его реабилитации.

Вместе с тем постановление сразу задаёт пределы такого восстановления. Пункт 4 прямо указывает, что реализация предусмотренных прав не должна приводить к возникновению сословных привилегий и ущемлению прав иных групп населения. Данное ограничение имеет принципиальное значение: законодатель признаёт необходимость реабилитации и возрождения казачества как культурно-этнической общности, но одновременно исключает возможность восстановления прежней сословно-правовой модели. Тем самым уже в постановлении 1992 года проявляется напряжение между этнокультурным признанием казачества и поиском юридически допустимых форм его институционализации.

Эта же логика прослеживается в положениях о культурном наследии и программном обеспечении возрождения казачества. Закрепление объектов культурного наследия казачества в качестве общероссийского достояния, подлежащего государственной охране, а также указание на необходимость разработки комплексной государственной программы показывают, что законодатель связывал реабилитацию не только с устранением последствий репрессий, но и с созданием условий для сохранения казачьей культурной самобытности.

Однако последующее развитие законодательства не обеспечило полноценной реализации данной модели. Предусмотренные постановлением меры — от территориального общественного самоуправления до комплексной программы возрождения — не были преобразованы в устойчивый механизм закрепления казачества как культурно-этнической общности в системе публичного права. В результате признание, сформулированное в актах 1991–1992 гг., сохранило преимущественно декларативный характер и не получило необходимого институционального продолжения.

В этой связи особый интерес представляет Федеральный закон от 17 июня 1996 г. № 74-ФЗ «О национально-культурной автономии», закрепивший общую модель правовой организации этнических общностей в Российской Федерации. Обращение к данному закону позволяет оценить, какие формы институционализации государство предлагает группам, обладающим собственной культурной и этнической спецификой, и в какой степени эти механизмы применимы к казачеству.

В соответствии со статьёй 1 закона национально-культурная автономия определяется как форма национально-культурного самоопределения, представляющая собой объединение граждан, относящих себя к определённой этнической общности, находящейся в положении национального меньшинства, на основе добровольной самоорганизации. Уже данная формулировка позволяет выделить основные признаки, через которые законодатель описывает этническую общность: наличие коллективного самосознания, добровольной идентификации и организационного оформления.

Принципиальное значение имеет положение о том, что национально-культурная автономия является видом общественного объединения и действует в форме общественной организации. Тем самым законодатель предлагает модель, при которой этнокультурная общность получает правовое выражение через механизмы гражданской самоорганизации, а не посредством создания специального публично-правового статуса. Именно это обстоятельство определяет пределы институциональных возможностей национально-культурной автономии и имеет ключевое значение для оценки её применимости к казачеству.

Содержание статьи 4 закона конкретизирует права национально-культурной автономии, включая возможность получения государственной поддержки, представления интересов в органах власти, создания средств массовой информации, образовательных и культурных учреждений, а также сохранения и развития языка и традиций. Данные полномочия обеспечивают широкий спектр инструментов для сохранения и развития этнокультурной идентичности, однако их реализация ограничена преимущественно культурной, образовательной и общественной сферами. Следовательно, национально-культурная автономия выступает прежде всего механизмом культурного самосохранения, а не формой особого публично-правового статуса соответствующей общности.

Особое значение для рассматриваемой проблематики имеет положение закона о том, что право на национально-культурную автономию не является правом на национально-территориальное самоопределение. Данная норма отражает принципиальную установку законодателя на разграничение этнокультурной самоорганизации и территориально-политических форм устройства. В контексте казачества это обстоятельство приобретает дополнительное значение, поскольку ранее рассмотренное Постановление 1992 года допускало возможность территориального общественного самоуправления в местах компактного проживания казаков. Тем самым законодательство использует различные подходы к институциональному оформлению культурно-этнических общностей, не формируя при этом единой модели их правового статуса.

Организационные положения закона, закреплённые в статьях 5 и 6, предусматривают многоуровневую систему национально-культурных автономий — местного, регионального и федерального уровней. Такая конструкция обеспечивает возможность правовой самоорганизации этнических общностей и их представительства в культурной и общественной сферах, однако остаётся в рамках механизмов, характерных для некоммерческих организаций. Следовательно, законодатель предлагает форму институционализации этнической общности, не предполагающую наделения её каким-либо специальным публично-правовым статусом.

В совокупности положения Федерального закона «О национально-культурной автономии» демонстрируют, что российская правовая система ориентирована преимущественно на культурно-общественную модель организации этнических общностей. Применительно к казачеству это означает, что даже при наличии нормативного признания его в качестве исторически сложившейся культурно-этнической общности возможные формы правового выражения ограничиваются механизмами общественной самоорганизации. В результате сохраняется разрыв между признанием особого характера казачества и отсутствием специальных правовых механизмов, способных обеспечить институциональное закрепление данного статуса в системе публичного права.

Для понимания причин сохранения данной правовой неопределённости необходимо обратиться к конституционным основаниям регулирования этнокультурных отношений. В соответствии со статьёй 26 Конституции Российской Федерации каждому гарантируется право самостоятельно определять и указывать свою национальную принадлежность, а также пользоваться родным языком и свободно выбирать язык общения, воспитания и обучения. Данная норма закрепляет принцип свободной самоидентификации, согласно которому вопрос национальной принадлежности относится прежде всего к сфере личного самоопределения.

Применительно к казачеству данное положение имеет особое значение. С одной стороны, оно обеспечивает конституционно гарантированную возможность идентифицировать себя с казачеством как особой культурно-этнической общностью. С другой стороны, действующее законодательство не содержит специальных критериев, позволяющих определить формы и пределы такой идентификации применительно к казачеству. В результате вопрос принадлежности к данной общности оказывается преимущественно в сфере индивидуального самоопределения, что дополнительно осложняет её институциональное оформление в правовом поле.

Дополнительное значение имеет статья 69 Конституции Российской Федерации, устанавливающая обязанность государства по защите культурной самобытности народов и этнических общностей, а также гарантии сохранения этнокультурного и языкового многообразия. В отличие от статьи 26, носящей преимущественно индивидуально-правовой характер, статья 69 закрепляет публично-правовое измерение государственной политики в сфере этнокультурных отношений. При этом принципиальное значение имеет использование в её тексте категории «этнические общности», которая по своему содержанию не ограничивается исключительно народами, обладающими государственностью или иными формами политической организации.

В контексте ранее рассмотренных нормативных актов данное положение позволяет рассматривать казачество в качестве объекта конституционно-правовой защиты культурной самобытности. Поскольку законодатель в актах 1991–1992 гг. прямо квалифицировал казачество как исторически сложившуюся культурно-этническую общность, положения статьи 69 создают конституционную основу для его сохранения и развития. Вместе с тем сама по себе конституционная гарантия не разрешает вопрос о конкретных формах правового признания и институционального оформления казачества, что вновь выводит исследование к проблеме отсутствия целостного механизма реализации данного статуса.

Однако сопоставление конституционных положений с действующим законодательством показывает наличие заметного разрыва между нормативным признанием и его практической реализацией. Несмотря на закрепление права на свободную самоидентификацию и обязанности государства по защите культурной самобытности этнических общностей, действующее законодательство не формирует специальной модели правового оформления казачества как культурно-этнической общности. Существующие механизмы обеспечивают отдельные формы культурной самоорганизации и поддержки, но не устраняют неопределённость его статуса в системе публичного права.

Таким образом, конституционно-правовой анализ подтверждает наличие проблемы, выявленной при рассмотрении законодательства 1991–1996 гг. Нормативное признание казачества как культурно-этнической общности сочетается с отсутствием целостного механизма реализации данного статуса. Наиболее отчётливо данное противоречие проявляется в последующем законодательстве, посвящённом непосредственно вопросам организации и функционирования российского казачества.

Существенным элементом современной правовой конструкции является Федеральный закон «О государственной службе российского казачества», который закрепляет альтернативную модель институционального оформления казачества. Анализ данного нормативного акта показывает, что его предметом выступает не признание казачества как народа или исторически сложившейся культурно-этнической общности, а организация участия казачьих обществ в системе государственной службы. Так, статья 2 определяет российское казачество через принадлежность граждан к казачьим обществам, фактически подменяя категорию общности организационно-служебной конструкцией.

Дополнительное значение имеет положение о том, что казачье общество представляет собой форму самоорганизации граждан в виде некоммерческой организации, создаваемой в целях возрождения казачества и сохранения его традиций. Однако в рамках данного закона это возрождение получает преимущественно служебно-институциональное выражение: казачество признаётся не как самостоятельная культурно-этническая общность, а как совокупность организационно оформленных объединений, взаимодействующих с государством в сфере службы. Такая модель не создаёт условий для правового признания казаков как народа и фактически возвращает регулирование к служебной логике, исторически связанной с сословным пониманием казачества.

Ключевым признаком данной модели является её прямая связь с государственной службой. Уже статья 1 закона определяет предмет регулирования через правовые и организационные основы несения российским казачеством государственной службы, оставляя за пределами непосредственного регулирования те формы существования казачества, которые связаны с его этнокультурной природой. Данная установка конкретизируется в статье 5, где участие казачества раскрывается через военную, правоохранительную и иную деятельность, включая охрану общественного порядка, участие в ликвидации чрезвычайных ситуаций и обеспечение государственной безопасности.

В результате закон закрепляет не модель признания казачества как культурно-этнической общности, а механизм участия казачьих обществ в выполнении публично значимых служебных функций. Такая конструкция воспроизводит отдельные черты служилой модели, однако в современных условиях выражается не в сословно-правовом статусе, а в административно-институциональном порядке взаимодействия государства с организационно оформленными казачьими объединениями.

Особого внимания заслуживает механизм государственного реестра казачьих обществ, предусмотренный статьёй 6 закона. Включение в реестр становится ключевым условием участия казачьих обществ в государственной службе и получения предусмотренных законом возможностей. Тем самым правовое значение приобретает не историко-культурная принадлежность к казачеству как общности, а соответствие казачьего общества установленным государством организационным и функциональным требованиям.

В совокупности положения Федерального закона «О государственной службе российского казачества» закрепляют принципиально иную модель регулирования по сравнению с актами 1991–1992 гг. Если Закон РСФСР «О реабилитации репрессированных народов» и Постановление Верховного Совета Российской Федерации «О реабилитации казачества» исходили из признания казачества как исторически сложившейся культурно-этнической общности, то Закон 2005 года фактически редуцирует его правовое выражение до служебно ориентированной организационной формы. Такая конструкция не обеспечивает условий для полноценного правового признания казаков как народа и подменяет этнокультурную природу казачества административно-функциональной моделью.

Таким образом, в действующем законодательстве складывается внутренняя несогласованность: казачество признаётся как исторически сложившаяся культурно-этническая общность, однако на практике регулируется преимущественно через механизм участия казачьих обществ в государственной службе. Именно эта подмена культурно-этнического признания служебно-организационной моделью выступает одним из ключевых факторов, препятствующих формированию целостного правового статуса казачества как народа в Российской Федерации.

Заключение

Проведённый анализ позволяет сделать вывод о наличии устойчивого противоречия в правовом регулировании статуса казачества. Закон РСФСР «О реабилитации репрессированных народов» и Постановление Верховного Совета Российской Федерации «О реабилитации казачества» закрепили подход, при котором казачество рассматривается как исторически сложившаяся культурно-этническая общность, обладающая собственной исторической памятью, культурной спецификой и коллективной идентичностью. Однако последующее развитие законодательства не обеспечило полноценного механизма реализации данного признания.

Федеральный закон «О национально-культурной автономии» предлагает этническим общностям преимущественно культурно-общественную форму самоорганизации, ограниченную рамками общественных объединений. В свою очередь, Федеральный закон «О государственной службе российского казачества» закрепляет иную модель, в которой казачество получает правовое выражение через членство в зарегистрированных казачьих обществах и участие в системе государственной службы. В результате этнокультурное признание казачества оказывается подчинено административно-служебной логике, что препятствует его последовательному оформлению в качестве народа и самостоятельной культурно-этнической общности в правовой системе Российской Федерации.

Конституционно-правовой анализ подтверждает данное противоречие. Закреплённые в статье 26 Конституции Российской Федерации гарантии свободной самоидентификации и в статье 69 обязанности государства по защите культурной самобытности этнических общностей создают нормативную основу для защиты казачества как исторически сложившейся культурно-этнической общности. Однако отсутствие специализированного механизма реализации этих гарантий применительно к казачеству свидетельствует о неполноте действующей модели регулирования.

Современное правовое положение казачества, таким образом, характеризуется двойственностью: его этнокультурная природа признаётся в отдельных нормативных актах, но не получает системного закрепления и институционального выражения в публично-правовой сфере. Казачество оказывается включённым в существующие правовые модели лишь частично: как форма общественной самоорганизации либо как участник государственной службы, но не как народ и самостоятельная культурно-этническая общность.

Научная новизна проведённого исследования заключается в выявлении нормативной дихотомии, при которой казачество одновременно признаётся как культурно-этническая общность и регулируется преимущественно как служебно ориентированная организационная структура. Данная дихотомия препятствует формированию целостного правового статуса казачества как народа в правовой системе Российской Федерации.

Преодоление указанного противоречия возможно только при формировании комплексного подхода, согласующего этнокультурную и институциональную модели регулирования. В противном случае сохраняется риск дальнейшего закрепления казачьей идентичности преимущественно в административно-функциональных формах, не отражающих её историко-культурную сущность.

Литература:

1. Конституция Российской Федерации: принята всенародным голосованием 12.12.1993 (с учетом поправок) // СПС «КонсультантПлюс. URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_28399/
2. Закон РСФСР от 26 апреля 1991 г. № 1107–1 «О реабилитации репрессированных народов»
3. Постановление Верховного Совета Российской Федерации от 16 июля 1992 года № 3321–1 «О реабилитации казачества»
4. Федеральный закон от 17 июня 1996 г. N 74-ФЗ «О национально-культурной автономии» (с изменениями и дополнениями)
5. Федеральный закон от 05.12.2005 N 154-ФЗ (ред. От 28.12.2025, с изм. и доп., вступ. в силу с 24.03.2026.) “О государственной службе российского казачества”.