Императив статьи 17 Конституции РФ [1] формирует смысл категории добросовестности для всей российской правовой системы, сообщая ей качество универсального поведенческого стандарта, применяемого равным образом для материальных и процессуальных отношений. В правовой доктрине добросовестность раскрывается как многоаспектное правовое понятие, с указанием на неразрывную связь с фундаментальными категориями разумности, справедливости, вины, ответственности, правоотношения, субъективного права, злоупотребления правом и так далее. Такая многоаспектность выступает гносеологическим источником дуализма добросовестности, что проявляется в её применении и в качестве одного из основополагающих начал гражданского права, и в роли оценочной правовой категории. В результате наблюдается «размытость» законодательных формулировок, отсутствие единой дефиниции и, как обоснованно полагает А. В. Абросимов, принципиальная невозможность её выработки единого всеобъемлющего определения без коренного пересмотра функционального назначения и правил применения данного правового понятия. В цивилистическом дискурсе добросовестность допустимо трактовать и как правовое понятие, и как правовой принцип, и как оценочную категорию. Выбор конкретной квалификации определяется исследовательским контекстом — рассматривается ли она в качестве общеправового феномена либо как структурный элемент отдельного правового института [2].

Таким образом, констатируем, что категория добросовестности занимает уникальное положение в системе российского права. С одной стороны, она возведена в ранг основного начала гражданского законодательства (п. 3 ст. 1 Гражданского кодекса РФ, далее — ГК РФ) [3] и выступает универсальным регулятором поведения участников оборота. С другой — она пронизывает множество конкретных институтов: от приобретательной давности и виндикации до недействительности сделок и злоупотребления правом. При этом в одних нормах добросовестность отсылает к внешнему стандарту поведения («действовать добросовестно»), в других — к внутреннему состоянию осведомлённости лица («не знал и не должен был знать»). Законодатель использует один и тот же термин для обозначения принципиально разных правовых явлений. Эта терминологическая недифференцированность приводит к дуализму добросовестности.

Отечественная судебная практика вырабатывает собственные подходы к интерпретации добросовестности придавая ей характер стандартизации. Так такое поведение участника гражданского оборота, которое существенно отклоняется от сложившейся деловой практики и «требований разумности и добросовестности», закономерно попадает под сомнение. При этом в цивилистической доктрине общепризнанным является разграничение добросовестности на объективную (стандарт честного, разумного поведения, оцениваемый по внешним, наблюдаемым критериям) и субъективную (извинительное незнание лица об определённых юридически значимых обстоятельствах). Однако ни ГК РФ, ни руководящие разъяснения высших судебных инстанций не проводят данного разграничения с необходимой последовательностью. В правоприменительной практике нередко происходит смешение данных аспектов. Суд, установив несоответствие поведения лица объективному стандарту, автоматически делает вывод о его субъективной недобросовестности. Или, напротив, констатировав неосведомлённость лица, заключает о добросовестности его поведения в целом, без оценки последнего по объективному стандарту.

Достаточно сложная картина открывается при обращении к процессуальному праву, в котором добросовестность законодателем закреплена в качестве категории в нормах Гражданского процессуального кодекса РФ [4] (далее -ГПК РФ), Арбитражного процессуального кодекса РФ [5] (далее — АПК РФ), Кодекса административного судопроизводства РФ [6] (далее — КАС РФ). Категория процессуальной добросовестности в результате приобретает самостоятельное содержание, не сводимое к материально-правовому пониманию.

Как указывает П. А. Непомнящий, в общем виде объективная добросовестность представляет собой внешний стандарт поведения — требование действовать так, как это ожидается от любого разумного и честного участника правоотношений в сопоставимых обстоятельствах. Данный аспект оценивает не внутреннее психическое состояние лица, а внешнюю, наблюдаемую сторону его поведения и соответствие этого поведения определённому нормативному эталону. Субъективная добросовестность, напротив, характеризует внутреннее интеллектуально-волевое состояние лица — его осведомлённость или неосведомлённость об определённых юридически значимых обстоятельствах. Классической формулой субъективной добросовестности выступает критерий «не знал и не должен был знать» [7].

Рассматриваемые объективные и субъективные аспекты добросовестности не относятся к понятиям одного уровня (одному порядку), их соотношение далеко от равноположенности. Объективная и субъективная добросовестность, безусловно, взаимодополняющие категории, но при этом очевидна их иерархическая неравность. Объективная добросовестность выступает в качестве общего принципа-стандарта, применение его во многом носит универсальный характер. Субъективная добросовестность выступает как специальный критерий, применяемый в конкретных, прямо предусмотренных законом ситуациях. При этом объективный и субъективный аспекты находятся в отношении взаимной обусловленности. Объективная добросовестность образует такие условия, с учетом которых оценивается и субъективная. Поведение, отклоняющееся от объективного стандарта, одновременно ставит под вопрос и субъективную добросовестность действующего лица.

В гражданском законодательстве (материальном праве) добросовестность выступает в качестве одного из фундаментальных отраслевых начал. Пункт 3 ст. 1 ГК РФ императивно предписывает участникам гражданского оборота действовать добросовестно на всех стадиях правоотношения — от установления прав через их осуществление, вплоть до судебной защиты, включая стадию исполнения корреспондирующих обязанностей. Пункт 4 той же статьи формулирует безусловный запрет. Извлечение выгоды из собственного противоправного или недобросовестного поведения не допускается ни при каких обстоятельствах. Конкретизируя рассматриваемый принцип законодатель в норме ст. 10 ГК РФ включает указания на действия, отнесённые к злоупотреблениям правом — от шиканы (действий, движимых исключительно намерением причинить вред) и обхода закона с противоправной целью до любых иных форм заведомо недобросовестной реализации гражданских прав [8]. Постановление Пленума ВС РФ от 23 июня 2015 г. № 25 содержательно раскрывает стандарт добросовестности в материально-правовой плоскости (п. 1), указывая, что эталоном выступает поведение, ожидаемое от всякого разумного участника оборота, который принимает во внимание права и законные интересы контрагента и оказывает ему содействие, в том числе информационное [9]. Анализ приведённых норм позволяет заключить, что в материальном гражданском праве объективный и субъективный аспекты добросовестности присутствуют одновременно, однако их удельный вес различен в зависимости от конкретного института.

Так, статьи 1 и 10 ГК РФ закрепляют преимущественно объективный стандарт, поскольку поведение лица оценивается с точки зрения его соответствия ожидаемой модели (учитывает ли оно интересы контрагента, не действует ли в обход закона, не преследует ли исключительно цель причинения вреда). При этом указание в статье 10 ГК РФ на заведомый характер недобросовестных действий привносит в оценку поведения субъективный аспект поскольку значимым становится не только внешнее несоответствие поведения стандарту, но и внутреннее отношение лица к совершаемому, а именно его осведомлённость о противоправном характере собственных действий. Полная квалификация злоупотребления правом, таким образом, требует установления как объективного несоответствия поведения стандарту, так и субъективного элемента — осознания лицом недобросовестного характера своих действий либо, по крайней мере, возможности такого осознания.

Статья 302 ГК РФ (истребование имущества от добросовестного приобретателя), оперирует преимущественно субъективным критерием, поскольку добросовестность приобретателя законодатель предлагает определять через его неосведомлённость о том, что отчуждатель был неуправомочен на отчуждение вещи. Однако и здесь усматривается присутствие объективного аспекта через конструкцию «не знал и не должен был знать», где «должен был знать» отсылает к объективному стандарту осмотрительности, ожидаемой от любого участника оборота. Таким образом, в материальном праве судебной практикой вырабатывается модель оценки, сочетающая субъективный и объективный аспекты. Суд устанавливает не действительное психическое отношение лица к содеянному (что процессуально труднодоказуемо), а осознание лицом того стандарта поведения, которого придерживался бы любой разумный участник оборота в сопоставимых обстоятельствах. Данный подход, по существу, объективирует субъективную добросовестность. Вместо доказывания действительной осведомлённости суд оценивает, должно ли было лицо, действуя разумно и осмотрительно, знать о соответствующих обстоятельствах. Это смещает фокус доказывания с внутреннего состояния на такие внешние индикаторы, как типичное поведение участников оборота в сопоставимых условиях.

Презумпция добросовестности, закреплённая в п. 5 ст. 10 ГК РФ, действует в отношении обоих аспектов. Однако её процессуальное значение различно. Применительно к объективной добросовестности данная презумпция означает, что бремя доказывания отклонения поведения ответчика от стандарта лежит на истце. Применительно к субъективной, что лицо предполагается не знавшим об определённых обстоятельствах, пока заинтересованная сторона не докажет обратное. Перенос бремени доказывания происходит только при предоставлении истцом достаточных доказательств, ставящих добросовестность под сомнение. В этом состоит важнейшая процессуальная гарантия, выработанная судебной практикой.

Показательным примером одновременного использования обоих аспектов выступает нашумевшее Определение Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда РФ от 16 декабря 2025 г. № 5-КГ25–174-К2 (по делу Ларисы Долиной) [10], в котором сформулирована правовая позиция: оспаривание сделки при безупречном поведении стороны с точки зрения, как объективной, так и субъективной добросовестности по общему правилу по мотиву заблуждения другой стороны не допускается. Данная формулировка значима тем, что Верховный Суд прямо связывает защиту сделки от оспаривания с одновременным наличием обоих аспектов. Лицо должно не только не знать о пороке (субъективный аспект), но и вести себя безупречно с точки зрения внешнего стандарта (объективный аспект).

В Определении Судебной коллегии по гражданским делам от 14 апреля 2015 г. № 33-КГ15–5 Верховный Суд РФ характеризует злоупотребление правом как действие лица в пределах предоставленных ему прав, но совершённое недозволенным образом [11]. Л. Р. Борецкая указывает: анализ содержания данного Определения Судебной коллегии позволяет сформулировать вывод о понимании добросовестности как дозволенного поведения, осуществляемого в границах предоставленных законом прав. Также в аргументах Верховного Суда РФ прослеживается сопряжение объективного и субъективного элементов, где «в пределах предоставленных прав» характеризует объективную границу, а «недозволенным образом» — характеристика, предполагающая осознание лицом недозволенности своего поведения (субъективный аспект) [12].

Рассматривая специфику объективного и субъективного аспектов добросовестности в процессуальном праве, стоит отметить публично-правовую природу процессуальных правоотношений. В отличие от частноправовой сферы, где свобода усмотрения сторон выступает определяющим началом, судебный процесс носит жёстко регламентированный характер: форма и содержание действий участников ограничены рамками процессуального закона. Суд при этом наделён властными полномочиями по руководству ходом разбирательства, обеспечению состязательности и равноправия сторон, а также по пресечению злоупотреблений процессуальными правами. Данная специфика накладывает существенный отпечаток на понимание объективного и субъективного аспектов добросовестности в процессуальной сфере.

Принципиальный вопрос, возникающий при анализе процессуальной добросовестности, состоит в следующем: применим ли к ней дуализм объективного и субъективного аспектов, характерный для материального права. Сущность недобросовестного процессуального поведения составляет злоупотребление принадлежащими участникам судопроизводства процессуальными правами, что вступает в противоречие с целью правосудия. Внешне недобросовестность объективируется в действиях, подрывающих нормальную работу суда и тем самым создающих помехи для законного, обоснованного и своевременного разрешения дела. Субъективно недобросовестность характеризуется виновностью, то есть умышленным противоправным поведением, при котором лицо осознаёт (или заведомо способно осознать) несоответствие своих действий правовым нормам. Ключевой признак злоупотребления в процессе — расхождение между формой действия (внешне законное ходатайство, отвод, заявление) и его реальной целью. Здесь добросовестность выступает критерием оценки поведения участников судопроизводства по реализации ими процессуальных прав, в том числе своевременности, полноты, непротиворечивости процессуальных действий. Важно отметить, что добросовестное поведение в процессе и есть такое использование процессуальных прав, которое не выходит за пределы их целевого назначения [13].

Сопоставление материально-правового и процессуального понимания добросовестности обнаруживает закономерность. В материальном праве объективный и субъективный аспекты относительно равновесны. Статьи 1 и 10 ГК РФ задают объективный стандарт, статья 302 ГК РФ — субъективный критерий, судебная практика вырабатывает подход, в котором синтезируются оба аспекта. В процессуальном праве наблюдается доминирование объективного аспекта, что объясняется природой процессуальных отношений. Суд оценивает прежде всего внешнее поведение участников, его соответствие процессуальному регламенту, а не их внутреннее психическое состояние. Субъективный элемент (умысел, осознание) присутствует, но он, как правило, выводится из таких объективных индикаторов, как характер и последовательность процессуальных действий, их своевременность, согласованность позиции стороны.

Особенность процессуальных прав также накладывает отпечаток на понимание добросовестности. В отличие от субъективных гражданских прав, реализуемых в условиях равенства и автономии воли, значительная часть процессуальных прав имеет природу правомочий на одностороннее волеизъявление, которые понимаются как обеспеченные законом возможности совершать процессуальные действия, порождающие правовые последствия независимо от согласия иных участников. Эта способность односторонним действием влиять на динамику процесса создаёт благоприятную почву для злоупотреблений. Сторона может использовать принадлежащее ей правомочие не для защиты действительного интереса, а для затягивания разбирательства, дезориентации суда или создания процессуальных препятствий оппоненту. Здесь добросовестность выполняет функцию фильтра. Она отсекает процессуальное поведение, несовместимое с целями правосудия, причём критерием отсечения выступает именно целевое назначение процессуального права.

Содержание процессуальной добросовестности можно рассматривать через ряд взаимосвязанных элементов, которые по-разному соотносятся с объективным и субъективным аспектами. Так, например, в информационной добросовестности, понимаемой как обязанность сообщать суду и иным участникам процесса достоверные сведения, не утаивать юридически значимую информацию, не вводить суд в заблуждение относительно фактических обстоятельств дела, объективный и субъективный аспекты переплетены наиболее тесно. Предоставление ложных сведений или сокрытие информации — это объективно наблюдаемое поведение. При этом его квалификация как недобросовестного требует установления субъективного элемента, а именно осознания лицом ложности предоставляемых сведений или умышленного характера сокрытия.

Недопустимость противоречивого и непоследовательного процессуального поведения (принцип эстоппеля, поведенческая добросовестность), запрет на использование процессуальных прав с исключительной целью затягивания разбирательства, получил закрепление в п. 3 и 5 ст. 166, п. 2 ст. 431.1 ГК РФ. Данный алгоритм активно применяется судами в процессе и для недобросовестной стороны означает утрату права на возражение вследствие предшествующего поведения. В данном элементе доминирует объективный аспект. Суд оценивает внешнюю противоречивость поведения, не углубляясь в исследование психического состояния лица, поскольку достаточно самого факта непоследовательности.

К обязанностям участников процесса относят совершение процессуальных действий своевременно, без неоправданных задержек. Затягивание процесса, несвоевременное представление доказательств, неоднократное заявление необоснованных ходатайств с целью отсрочки разбирательства — всё это формы темпоральной недобросовестности, прямо названные в процессуальных кодексах в качестве оснований для применения санкций. Здесь также преобладает объективный критерий. Задержка сама по себе является объективным фактом, а её умышленный характер презюмируется из обстоятельств дела.

Правовые последствия недобросовестности дифференцируются в зависимости от того, о каком аспекте идёт речь, и от того, в какой плоскости (материальной или процессуальной) применяется категория. В материальном праве объективная недобросовестность влечёт отказ в защите права (п. 2 ст. 10 ГК РФ), лишение заявления о недействительности сделки правового значения (п. 5 ст. 166 ГК РФ), признание условия ненаступившим или наступившим (п. 3 ст. 157 ГК РФ). Отсутствие субъективной добросовестности влечёт иные последствия, как, например, невозможность признания лица добросовестным приобретателем (ст. 302 ГК РФ), признание сделки недействительной по мотиву заблуждения (ст. 178 ГК РФ). При этом одно и то же поведение может быть квалифицировано как нарушающее и объективный, и субъективный аспекты. Однако квалифицировав недобросовестность в неверном аспекте, суд рискует применить последствия, не соответствующие действительному характеру нарушения.

Процессуальные последствия образуют самостоятельный санкционный ряд: отнесение судебных расходов на недобросовестную сторону (ч. 2 ст. 111 АПК РФ), судебный штраф, отказ в удовлетворении ходатайства, признание доказательства недопустимым. Примечательно, что разграничение этих санкционных режимов по отраслевому критерию не отражает их действительной правовой природы, поскольку процессуальные санкции могут применяться за материально-правовую недобросовестность и наоборот. Данное переплетение санкционных режимов подтверждает межотраслевую природу добросовестности.

Следует особо отметить, что согласно п. 2 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 23 декабря 2021 г. № 46 [14], поведение стороны может быть квалифицировано как злоупотребление правом не только по обоснованному заявлению другой стороны, но и по инициативе самого суда при очевидном отклонении действий участников процесса от стандарта добросовестного поведения. Данное полномочие суда подчёркивает объективный характер процессуальной добросовестности. Инициатива суда возможна тогда, когда отклонение от стандарта очевидно, усматривается из внешних, объективных индикаторов поведения, без необходимости исследования субъективного отношения лица к совершаемым действиям.

Несмотря на выявленные различия, добросовестность и в материальном, и в процессуальном праве функционирует как оценочная категория, выполняющая компенсаторную функцию в условиях объективной невозможности исчерпывающей законодательной регламентации всех форм недобросовестного поведения. Открытый перечень форм злоупотребления процессуальными правами (наиболее явно выраженный в ч. 7 ст. 45 КАС РФ) делегирует суду дискреционные полномочия по квалификации поведения как недобросовестного, что роднит процессуальную добросовестность с материально-правовой, где аналогичную роль играет открытый перечень форм злоупотребления правом в ст. 10 ГК РФ.

Общей закономерностью для обеих сфер является и то, что вопрос о недобросовестном поведении, о наличии в действиях лица признаков злоупотребления правом возникает как следствие нарушения нормативного предписания, которое может быть выражено с разной степенью определённости и относящегося к способам реализации принадлежащих лицу прав. Недобросовестность не существует в вакууме. Она всегда производна от конкретной правовой нормы, устанавливающей границы дозволенного поведения. Отсюда следует единое для обеих сфер определение добросовестности: добросовестное поведение есть не что иное, как использование прав строго в пределах их целевого назначения, без выхода за установленные законом рамки [7]. Ещё одна общая закономерность состоит в том, что добросовестность распространяется на всех без исключения субъектов, как материальных, так и процессуальных правоотношений, включая суд. Применительно к судье добросовестность раскрывается через положения Кодекса судейской этики (пп. 1, 2 ст. 11) [15].

Проведённое исследование позволяет сформулировать следующие выводы. Дуализм объективного и субъективного аспектов добросовестности проявляется как в материальном, так и в процессуальном праве, однако соотношение этих аспектов различно. Обращение суда к категории добросовестности при рассмотрении дела не является произвольным. Оно обусловлено возникновением в процессе конкретных обстоятельств, ставящих под сомнение правомерность поведения участника судопроизводства. Такие обстоятельства могут носить как материально-правовой, так и процессуальный характер.

В материально-правовой плоскости необходимость оценки добросовестности возникает, как правило, при разрешении споров, в которых одна из сторон ссылается на злоупотребление правом со стороны контрагента (ст. 10 ГК РФ), оспаривает действительность сделки по мотиву недобросовестности её участника, либо, когда разрешение дела требует установления факта добросовестности приобретения имущества (ст. 302 ГК РФ), добросовестности давностного владения (ст. 234 ГК РФ) и иных подобных обстоятельств. В этих случаях суд вынужден обращаться к обоим аспектам добросовестности. Объективный аспект проявляется в сопоставлении поведения лица с эталоном, ожидаемым от разумного участника оборота в аналогичных условиях (п. 1 постановления Пленума ВС РФ № 25). Субъективный же аспект требует установления признака заведомости, как осознания лицом характера собственных действий и их расхождения с принятым стандартом. На стыке этих двух аспектов и формируется итоговая судебная оценка. Суд устанавливает, могло ли и должно ли было лицо, действуя разумно и осмотрительно, осознавать недобросовестный характер своего поведения.

В процессуальной плоскости обстоятельства, побуждающие суд обратиться к категории добросовестности, связаны преимущественно с действиями участников, которые формально укладываются в рамки предоставленных им процессуальных прав, однако по своей фактической направленности противоречат целям судопроизводства. Речь идёт о ситуациях затягивания процесса (неоднократное заявление необоснованных ходатайств, уклонение от явки, непредставление доказательств в срок), введения суда в заблуждение, срыва судебных заседаний, предъявления заведомо неосновательных исков и иных формах процессуальных злоупотреблений. Принципиально важно, что при оценке процессуальной добросовестности суды значительно чаще оперируют именно объективным аспектом, оставляя субъективный критерий без самостоятельного анализа. Данная закономерность имеет рациональное объяснение, коренящееся в самой природе процессуальных полномочий суда. Судья, руководя ходом разбирательства, располагает арсеналом оперативных процессуальных средств, позволяющих купировать недобросовестное поведение непосредственно в момент его проявления, не погружаясь в исследование внутреннего психического отношения лица к совершаемым действиям. Так, отказ в удовлетворении необоснованного ходатайства, отклонение запоздало представленного доказательства и другие меры применяются судом исходя из внешней, объективной оценки поведения участника, без необходимости доказывать его субъективную нацеленность на злоупотребление. Отправной точкой для суда в данных обстоятельствах служит презумпция, согласно которой объективная направленность действия участника на затягивание процесса или создание препятствий для его нормального хода является достаточным основанием для его пресечения. Устанавливать прямой умысел лица на злоупотребление при этом не требуется. Данный подход объясняется и сугубо прагматическим соображением. Установление субъективной стороны (умысла, заведомости) требует отдельного доказательственного процесса, что может дополнительно затянуть разбирательство и тем самым усугубить тот вред, на предотвращение которого и направлено применение категории добросовестности.

Субъективный приобретает значение в тех случаях процессуальной оценки, когда от квалификации поведения зависит применение наиболее серьёзных санкций (например, при констатации злоупотребления правом, влекущего отказ в судебной защите). В подобных ситуациях суды обращаются к оценке субъективного элемента. Однако, как правило, выводят его не из прямых доказательств умысла (получить которые крайне затруднительно), а из совокупности объективных индикаторов (систематичности нарушений, характера совершённых действий, их очевидной несостоятельности с точки зрения целей судопроизводства).

Роль добросовестности в исследовании обстоятельств дела для вынесения справедливого решения в рамках цивилистического процесса может быть охарактеризована как двойственная. С одной стороны, добросовестность выступает критерием отбора юридически значимых фактов: суд, оценивая поведение участников сквозь призму добросовестности, отсекает те действия и те доказательства, которые являются плодом злоупотребления, не допуская их влияния на формирование внутреннего убеждения. С другой стороны, добросовестность служит инструментом восполнения нормативной неопределённости: в ситуациях, где законодатель не даёт прямого ответа на вопрос о правомерности того или иного поведения, именно категория добросовестности позволяет суду вынести решение, соответствующее не только букве, но и духу закона, обеспечивая тем самым достижение справедливого результата.

Таким образом, рассматриваемые в настоящей статье объективный и субъективный аспекты добросовестности применяются судом в разном объёме и с разной интенсивностью в зависимости от того, в какой сфере (материальной или процессуальной) возникает необходимость их применения. В материально-правовых спорах оба аспекта находятся в относительном равновесии, образуя субъективно-объективный критерий оценки. В процессуальной сфере объективный аспект доминирует, что обусловлено наличием у суда оперативных средств реагирования на недобросовестное поведение, позволяющих корректировать процесс без погружения в зачастую избыточный анализ субъективной стороны. Субъективный элемент в процессе актуализируется лишь при применении наиболее строгих санкций и, как правило, устанавливается опосредованно, через систему объективных индикаторов недобросовестности.

Общей закономерностью для обеих сфер выступает понимание добросовестности как использования прав строго в пределах их целевого назначения. Критерием недобросовестности в обоих случаях служит расхождение между формально правомерным действием и его действительной целью, противоречащей задачам правового регулирования, будь то задачи гражданского оборота или задачи судопроизводства.

Презумпция добросовестности (п. 5 ст. 10 ГК РФ) действует в обоих аспектах, но её процессуальное значение дифференцировано. Применительно к объективной добросовестности она возлагает бремя доказывания отклонения от стандарта на истца, применительно к субъективной — презюмирует неосведомлённость лица. Данная дифференциация должна учитываться судами при распределении бремени доказывания. Однако на практике она нередко игнорируется, что ведёт к судебным ошибкам.

Практическая значимость разграничения объективного и субъективного аспектов состоит в следующем. Позволяет более точно формулировать исковые требования и возражения, указывая, какой именно аспект добросовестности нарушен. Способствует правильному распределению бремени доказывания. Дает возможность прогнозировать правовые последствия, зная, что нарушение объективной добросовестности влечёт отказ в защите права, а отсутствие субъективной — иные, специальные последствия. Для судебной практики данное разграничение служит инструментом повышения определённости и предсказуемости судебных актов, снижая риск произвольного применения ст. 10 ГК РФ и корреспондирующих процессуальных норм без надлежащей аргументации того, какой именно аспект добросовестности нарушен и какие доказательства это подтверждают.

Литература:

1. Конституция Российской Федерации, принята всенародным голосованием 12.12.1993 (с учетом поправок, внесенных Законами Российской Федерации о поправках к Конституции Российской Федерации от 30.12.2008 № 6-ФКЗ, от 30.12.2008 № 7-ФКЗ, от 05.02.2014 № 2 ФКЗ, от 21.07.2014№ 11-ФКЗ, от 14.03.2020 № 1-ФКЗ) // Российская газета. 1993. № 237.
2. Абросимов, А. В. К вопросу о принципе добросовестности в материальном и процессуальном праве / А. В. Абросимов. — Текст: непосредственный // Общество и право. — 2023. — № 3 (85). — С. 140–147.
3. Гражданский кодекс Российской Федерации от 30.11.1994 г. N 51-ФЗ (ред. от 10.07.2026) Часть первая // Собрание законодательства РФ. 1994. N 32. ст. 3301.
4. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации от 14.11.2002 г. N 138-ФЗ (ред. от 04.07.2026) // Собрание законодательства РФ. 2002. N 46 ст. 4532.
5. Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации от 24.07.2002 г. N 95-ФЗ (ред. от 15.02.2025) // Собрание законодательства РФ. 2002. N 30 ст. 3012.
6. Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации от 08.03.2015 г. N 21-ФЗ (ред. от 09.04.2026) // Собрание законодательства РФ. 2015. N 10. ст. 1391.
7. Непомнящий, П. А. Дуалистическое понимание добросовестности в средневековом каноническом общем праве и его значение для современного налогового права. / П. А. Непомнящий. — Текст: непосредственный // Скиф. Вопросы студенческой науки. — 2025. — № 12 (112). — С. 216–220.
8. Кравченко, А. А. Механизм реализации принципа добросовестности в сфере несостоятельности (банкротства): монография /Кравченко А. А. — М.: Юстицинформ, 2022. — 320 с. —Текст: непосредственный.
9. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 23.06.2015 г. N 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2015. N 8.
10. Определение Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда РФ от 16.12.2025 № 5-КГ25–174-К2 // ЮИС Легалакт. — URL: https://legalacts.ru/sud/opredelenie-sudebnoi-kollegii-po-grazhdanskim-delam-verkhovnogo-suda-rossiiskoi-federatsii-ot-16122025-n-5-kg25–174-k2–2–3872025-uid-77rs0030–02–2024–006532–55/ (дата обращения: 09.07.2026).
11. Определение Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда РФ от 14 апреля 2015 г. N 33-КГ15–5 // Кодекс: архив решений арбитражных судов и судов общей юрисдикции — URL: https://sudrf.cntd.ru/document/420308338 (дата обращения: 09.07.2026).
12. Борецкая, Л. Р. Злоупотребление процессуальными правами в цивилистическом процессе: проблемы и пути решения в контексте международного опыта / Л. Р. Борецкая. — Текст: непосредственный // Право и государство: теория и практика. —2024. — № 10(238). — С. 355–357.
13. Евлампьева, А. В. Злоупотребление процессуальными правами в цивилистическом процессе: понятие, способы и сравнительно-правовой анализ / А. В. Евлампьева. — Текст: непосредственный // Молодой ученый. — 2025. — № 25 (576).
14. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 23.12.2021 г. N 46 «О применении Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации при рассмотрении дел в суде первой инстанции» // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2022. N 3.
15. Кодекс судейской этики, утв. УШ Всероссийским съездом судей 19.12.2012 г. (ред. от 01.12.2022) — Текст: электронный // СПС ГАРАНТ. — URL: https://internet.garant.ru/#/document/70301432/paragraph/1:34 (дата обращения: 09.07.2026).