Конституционным фундаментом категории добросовестность для всей российской правовой системы служит статья 17 Конституции РФ [1], устанавливающая, что реализация гражданами своих прав и свобод не должна нарушать права и свободы иных лиц. Этот конституционный императив задаёт ту нормативную рамку, в которой добросовестность обретает значение универсального стандарта поведения, как в материальных, так и в процессуальных правоотношениях. Как отмечает И. Г. Федин, в доктринальном понимании данная категория во всех её проявлениях — и в публичном, и в частном праве — представляет собой одно из наиболее ёмких и многоаспектных правовых понятий [2, с. 4]. Добросовестность сопряжена с такими фундаментальными категориями, как разумность, справедливость, вина, ответственность, правоотношение, субъективное право, злоупотребление правом, аналогия закона и права, фактическая ошибка.

В отечественной цивилистике добросовестность традиционно рассматривается, прежде всего, как категория материального права, прямо закреплённая в ст.ст. 1 и 10 Гражданского кодекса РФ [3] (далее — ГК РФ). Вместе с тем её процессуально‑правовой аспект остаётся недостаточно доктринально разработанным, хотя добросовестность фактически действует как «сквозное» начало в гражданском, арбитражном и административном судопроизводстве. Это позволяет обоснованно говорить о межотраслевом характере процессуальной добросовестности. Проблема межотраслевого характера добросовестности состоит в том, что, рассматриваемая категория, будучи изначально частноправовой, со временем трансформировалась в универсальный критерий оценки поведения в самых разных сферах общественных отношений. Это порождает задачи по унификации подходов к его применению, уточнению оценочных критериев и поиску баланса между формальной определённостью права и требованием справедливости [4, с.300]. Недобросовестное поведение участников процесса, вводящих в заблуждение и друг друга, и суд, создаёт серьёзную угрозу устойчивости гражданского оборота и защищённости граждан.

В материальном гражданском праве добросовестность закрепляется законодателем как принцип и критерий оценки поведения участника оборота, отражающий его осведомлённость и честность при осуществлении прав и исполнении обязанностей. Одновременно добросовестность служит ориентиром для судебной оценки действий стороны в рамках разрешения спора. Согласно п. 3 ст. 1 ГК РФ, участники гражданских правоотношений обязаны действовать добросовестно на всех стадиях, как при установлении, осуществлении и защите гражданских прав, так и равно при исполнении корреспондирующих обязанностей. Пункт 4 той же статьи содержит категорический запрет для всех участников гражданских правоотношений извлекать выгоду из собственного незаконного либо недобросовестного поведения. Конкретизацию данного принципа и одновременно механизм защиты от его нарушения обеспечивает ст. 10 ГК РФ, запрещая такие формы злоупотребления правом, как действия, совершаемые исключительно с целью причинения вреда другому лицу (шикана), обход закона с противоправным умыслом, а также прочие проявления заведомо недобросовестной реализации гражданских прав. Развёрнутое наполнение стандарта материальной добросовестности дано в п. 1 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 23 июня 2015 г. № 25 [5]. Добросовестным признаётся такое поведение, которое ожидается от любого разумного участника гражданского оборота, который учитывает права и законные интересы контрагента, содействует ему, в том числе в получении необходимых сведений.

Процессуальные правоотношения обладают публично-правовой природой и разворачиваются под институциональным руководством суда. Здесь добросовестность приобретает самостоятельное содержание, которое не может быть сведено к материально-правовому пониманию. В отличие от частноправовой сферы, где свобода усмотрения сторон выступает определяющим началом, судебный процесс носит жёстко регламентированный характер. Форма и содержание действий участников ограничены рамками процессуального закона. Суд же наделён властными полномочиями по руководству ходом разбирательства, обеспечению состязательности и равноправия сторон, а также по пресечению злоупотреблений процессуальными правами. Ключевой признак злоупотребления — расхождение между формой действия (внешне законное) и его реальной целью. Здесь добросовестность выступает критерием оценки поведения участников судопроизводства по реализации ими процессуальных прав, в том числе своевременности, полноты, непротиворечивости процессуальных действий [6].

Таким образом, добросовестность фактически функционирует и в материальной, и в процессуальной плоскости в качестве оценочной категории, которая дает возможность квалифицировать поведение участников через призму недопустимости злоупотребления правом. Однако её действие в процессе опирается не на самостоятельный процессуальный принцип, а на два взаимосвязанных основания. Во-первых, на общие положения об обязанности действовать добросовестно, в том числе выработанные цивилистикой и воспринятые процессуальной доктриной. Во-вторых, суду отводится активная роль, поскольку в рамках своих руководящих полномочий суд обеспечивает порядок судопроизводства и пресекает отклонения от стандарта добросовестного поведения. Другими словами, добросовестность как материально-правовая категория отвечает на вопрос «как действовать в обороте», тогда как добросовестность как процессуальная категория отвечает на вопрос «как действовать в суде».

Категорию добросовестности в процессуальное законодательство законодатель инкорпорировал последовательно. Сначала включив категорию добросовестности в принятые и введённые в действие в 2002 году Гражданского процессуального кодекса РФ [7] (далее -ГПК РФ) и Арбитражного процессуального кодекса РФ [8] (далее — АПК РФ), затем, в 2015 году, в Кодекса административного судопроизводства РФ [9] (далее — КАС РФ). Данная хронология нормативного закрепления добросовестности во всех трёх процессуальных кодексах даёт основания квалифицировать её как межотраслевую категорию. Хотя все три кодекса оперируют одним и тем же термином «добросовестность», содержательное наполнение и границы его применения в каждом из них формируются неодинаково. Эта неоднородность в понимании категории добросовестности различными процессуальными отраслями требует теоретического осмысления.

Часть 1 ст. 35 ГПК РФ возлагает на лиц, участвующих в деле, обязанность добросовестно пользоваться всеми принадлежащими им процессуальными правами. Однако законодатель ни в самой данной норме, ни в иных положениях кодекса не конкретизирует, какое именно поведение охватывается понятием добросовестного использования прав. Формулировка гражданского процессуального законодательства носит сугубо декларативный характер, провозглашая соответствующую обязанность, но не наполняя её содержанием и не закрепляя специальных процессуальных последствий её нарушения [4, с.38]. Единственным доступным инструментом реагирования на недобросовестное поведение в рамках ГПК РФ остаются общие механизмы, прежде всего — судебный штраф.

В АПК РФ обязанность добросовестного поведения сформулирована в ч. 2 ст. 41 внешне сходно с гражданским процессом: лица, участвующие в деле, должны добросовестно пользоваться всеми принадлежащими им процессуальными правами. Однако принципиальное отличие арбитражного регулирования состоит в том, что законодатель не ограничился формальной декларацией. В развитие данного требования АПК РФ закрепляет конкретные механизмы обеспечения добросовестности, устанавливая в отдельных статьях неблагоприятные последствия для лиц, злоупотребляющих процессуальными правами. Норма, сформулированная законодателем в ч. 2 ст. 111 АПК РФ, наделяет суд правом возложить все судебные расходы на сторону, допустившую злоупотребление. При этом законодатель очерчивает круг оснований для применения данной санкции. Отнесение расходов за сторону, злоупотребившую правом, возможно не при любом нарушении, а лишь тогда, когда действия указанной стороны повлекло срыв судебного заседания, затягивание процесса либо воспрепятствование рассмотрению дела и принятию законного и обоснованного судебного акта. Таким образом, в арбитражном процессе добросовестность закрепляется не только как принципиальное требование, но и как основание для применения процессуальных санкций в случае ее нарушения. Это позволяет считать регулирование процессуальной добросовестности в арбитражном процессе наиболее проработанным среди трёх процессуальных кодексов [10].

Дополнительную конкретизацию вносит п. 2 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 23 декабря 2021 г. № 46 [11], согласно которому поведение стороны может быть квалифицировано как злоупотребление правом не только по обоснованному заявлению другой стороны, но и по инициативе самого суда в случае фиксации очевидного отклонения действий участников процесса от стандарта добросовестного поведения. В подобных случаях суд самостоятельно устанавливает факт злоупотребления и разрешает вопрос о применении предусмотренных законом последствий недобросовестного процессуального поведения.

Часть 6 ст. 45 КАС РФ воспроизводит уже знакомую по ГПК РФ и АПК РФ конструкцию: лица, участвующие в деле, обязаны добросовестно пользоваться принадлежащими им процессуальными правами. Однако содержательное наполнение данной обязанности в административном судопроизводстве имеет выраженную специфику, обусловленную прежде всего особым субъектным составом административных процессуальных отношений. В отличие от гражданского и арбитражного процесса, где стороны презюмируются равными, в административном судопроизводстве одной из сторон неизменно выступает субъект, наделённый публично-властными полномочиями (орган власти, должностное лицо), а другой — гражданин или организация, изначально находящиеся в подчинённом, неравном положении относительно властного контрагента. Данная асимметрия предопределяет специфику реализации категории добросовестности. Стандарт добросовестного поведения для субъекта, наделённого публично-властными полномочиями, должен быть заведомо более строгим, поскольку именно он располагает административным ресурсом, потенциально позволяющим злоупотребить процессуальными возможностями [12].

Законодатель в ч. 7 ст. 45 КАС РФ предпринимает шаг, отсутствующий в двух других процессуальных кодексах, раскрывая содержание недобросовестного поведения через примерный перечень его форм. К таковым отнесены: срыв судебного заседания; предъявление заведомо неосновательного административного иска; противодействие (в том числе носящее систематический характер) правильному и своевременному рассмотрению и разрешению административного дела; а также злоупотребление процессуальными правами в иных формах. Тот факт, что перечень оставлен открытым свидетельствует о том, что законодатель признаёт невозможность исчерпывающего описания всех потенциальных проявлений процессуальной недобросовестности и делегирует суду дискрецию по их выявлению в каждом конкретном деле. При этом сам факт наличия такого перечня выгодно отличает КАС РФ от ГПК РФ, где аналогичная конкретизация отсутствует вовсе, и сближает его с АПК РФ, где также предусмотрены конкретные последствия недобросовестного поведения, хотя и без развёрнутого перечня его форм. Тем самым законодатель предоставляет возможность широкой трактовки данного положения. Это, с одной стороны, обеспечивает гибкость судебного усмотрения, с другой стороны создаёт риск не единообразного применения.

Таким образом, межотраслевой характер процессуальной добросовестности подтверждается тем, что законодатель использует единый понятийный аппарат и сходные механизмы противодействия недобросовестному процессуальному поведению во всех процессуальных кодексах: злоупотребление процессуальными правами, институт судебных расходов и штрафов, право суда признать обязательной явку лица. Это свидетельствует о формировании общего процессуально-правового института недобросовестности, имеющего надотраслевую природу. Однако проведённый анализ обнаруживает и проблему отраслевой асимметрии. Например, в АПК РФ институт злоупотребления процессуальными правами разработан детальнее (ч. 2 ст. 111 предусматривает конкретные последствия в виде отнесения судебных расходов), тогда как ГПК РФ содержит лишь общую норму-декларацию без специальных санкций. КАС РФ занимает промежуточную позицию. Кодекс раскрывает содержание недобросовестного поведения, но механизм санкций проработан менее детально, чем в АПК РФ. Данная асимметрия создаёт неравенство в уровне процессуальных гарантий для участников разных видов судопроизводства и требует законодательной унификации [12].

Законодатель не ограничивается закреплением общей нормы о добросовестности, адресованной лицам, участвующим в деле. Процессуальные кодексы содержат также ряд специальных положений, конкретизирующих данное требование применительно к отдельным субъектам и процессуальным ситуациям. Анализ этих положений позволяет проследить важную закономерность, которая позволяет сделать вывод о том, что добросовестность в процессуальном праве не является единым монолитным стандартом. Добросовестность дифференцируется в зависимости как от процессуальной роли субъекта, так и от характера выполняемой им функции [13].

Первая группа специальных норм касается субъектов, содействующих осуществлению правосудия, но не являющихся сторонами спора. Так, во всех трёх процессуальных кодексах закреплено, что судебное примирение осуществляется на основе принципов независимости, беспристрастности и добросовестности судебного примирителя (ч. 2 ст. 138.5 АПК РФ, ч. 2 ст. 153.6 ГПК РФ, ст. 137.6 КАС РФ). Данная унификация формулировок свидетельствует о том, что для процедуры примирения добросовестность лица, ведущего эту процедуру, признаётся законодателем одинаково значимой независимо от вида судопроизводства. Это указывает на межотраслевой характер категории. Специалист в арбитражном процессе также обязан давать консультацию добросовестно и беспристрастно, исходя из профессиональных знаний и внутреннего убеждения (ч. 2 ст. 8 АПК РФ). Лицо, ведущее дело в интересах группы лиц, обязано добросовестно защищать права и законные интересы этой группы (ч. 2, п. 2 ч. 4 ст. 225.10–1 АПК РФ, ч. 2, п. 2 ч. 4 ст. 244.22 ГПК РФ). Здесь добросовестность приобретает дополнительную нагрузку, поскольку лицо действует не в собственном интересе, а в интересах множества лиц. Это повышает стандарт ответственности за добросовестность его процессуального поведения.

Вторая группа охватывает субъектов, в отношении которых требование добросовестности прямо не поименовано в законе, но с необходимостью вытекает из существа их процессуальной функции. Так, представитель, действуя в интересах доверителя, очевидно должен соблюдать и защищать его права законными методами. Недобросовестное представительство, выражающееся, например, в бездействии или сговоре с противоположной стороной, подрывает саму идею судебной защиты. Эксперт, проводящий исследование и дающий заключение, обязан добросовестно относиться к своей работе. Заведомо ложное заключение является не только уголовно наказуемым деянием, но и грубым нарушением процессуальной добросовестности. Аналогичным образом переводчик призван добросовестно выполнять свои обязанности в суде, поскольку от точности перевода может зависеть исход дела. Отсутствие прямого законодательного указания на добросовестность данных субъектов не свидетельствует об отсутствии самого требования. В контексте рассматриваемой темы требование добросовестности имманентно присуще их процессуальному статусу и выводимо из общего принципа добросовестности.

Принципиально значимым является то обстоятельство, что требование добросовестного поведения распространяется на всех без исключения субъектов процессуальных правоотношений, включая самого судью. Данный вывод подтверждается положениями Кодекса судейской этики [14], согласно которому судья обязан добросовестно, на высоком профессиональном уровне исполнять свои обязанности, принимать все меры для своевременного и квалифицированного рассмотрения дела, а также содействовать примирению сторон (пп. 1, 2 ст. 11). Добросовестность судьи раскрывается в нескольких измерениях, как, например, своевременность заявления самоотвода при наличии конфликта интересов (ещё до начала рассмотрения дела по существу); полнота исследования обстоятельств дела, направленная на установление объективной истины; недопустимость формального подхода к оценке доказательств с требованием их содержательного оценивания. Таким образом, добросовестность судьи не этическая абстракция, а совокупность конкретных процессуальных обязанностей, неисполнение которых влечёт отмену или изменение судебного акта.

Наконец, судебная практика подтверждает наличие принципа добросовестности как действующего правового начала. В Определении от 14 апреля 2015 г. № 33-КГ15–5 Верховный Суд РФ характеризует злоупотребление правом как действие лица в пределах предоставленных ему прав, но совершённое недозволенным образом [16]. Из данного определения от противного выводится понимание добросовестности как дозволенного поведения, осуществляемого в границах предоставленных законом прав. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 23 декабря 2021 г. № 46 идёт дальше, прямо закрепляя наличие принципа добросовестности лиц, участвующих в процессе, и тем самым придавая данной категории значение руководящего начала судопроизводства [11].

Изложенное позволяет заключить, что добросовестность в процессуальных нормах занимает двойственное положение. С одной стороны, она не закреплена в процессуальных кодексах в качестве самостоятельного принципа, в отличие от состязательности, диспозитивности или независимости суда. Её регулятивное действие производно от общеправового императива добросовестности согласно норме конституционной статьи 17 и конкретизированного гражданским законодательством. С другой стороны, нормы о недопустимости злоупотребления процессуальными правами, санкции за недобросовестное поведение, дискреционные полномочия суда по пресечению злоупотреблений свидетельствуют о том, что добросовестность фактически выполняет функцию процессуального стандарта, хотя и не поименована в качестве такового. Данная коллизия между формальным статусом и фактической ролью добросовестности в процессе составляет одну из теоретических проблем, требующих доктринального разрешения.

Добросовестность часто выступает как оценочная категория. Суд в каждом конкретном случае анализирует, было ли поведение участника разумным, последовательным, учитывало ли оно права других, или имело место злоупотребление. Поэтому связь с другими процессуальными принципами помогает суду комплексно оценить ситуацию. Например, с одной стороны, принцип состязательности предполагает, что стороны активно отстаивают свои позиции. С другой — добросовестность выступает как его ограничитель (или фильтр), не давая превратить состязание в злоупотребление. Например, сторона не должна систематически заявлять необоснованные ходатайства только для того, чтобы затянуть процесс и создать оппоненту трудности. Суд, оценивая поведение в рамках состязательности, смотрит, не выходит ли активность за рамки добросовестности. Добросовестность помогает поддерживать баланс в рамках принципа равноправия сторон. Если одна сторона действует недобросовестно (например, манипулирует процессуальными правами), это нарушает равноправие. Задача суда пресечь такое поведение, чтобы у другой стороны сохранились реальные возможности для защиты. Принцип процессуальной экономии направлен на то, чтобы процесс был эффективным и не затягивался без необходимости. Добросовестность здесь работает так: участники должны действовать оперативно, не создавать искусственных препятствий, своевременно представлять доказательства. Если кто-то умышленно затягивает процесс, это противоречит и принципу процессуальной экономии, и требованию добросовестности [16].

Содержание процессуальной добросовестности может быть раскрыто через ряд взаимосвязанных элементов, каждый из которых отражает определённый аспект процессуального поведения.

Информационная добросовестность представляет собой обязанность сообщать суду и иным участникам процесса достоверные сведения, не утаивать юридически значимую информацию, не вводить суд в заблуждение относительно фактических обстоятельств дела. Данный элемент наиболее тесно связан с конституционной основой добросовестности — недопустимостью нарушения прав других лиц при осуществлении собственных прав. Информационная недобросовестность может выражаться в предоставлении ложных сведений, замалчивании обстоятельств, имеющих значение для дела, предоставлении подложных доказательств.

Поведенческая добросовестность охватывает недопустимость противоречивого и непоследовательного процессуального поведения (принцип эстоппеля), а также запрет на использование процессуальных прав с исключительной целью затягивания разбирательства. Принцип эстоппеля, сформировавшийся в международном коммерческом арбитраже и получивший закрепление в п. 3 и 5 ст. 166, п. 2 ст. 431.1 ГК РФ, активно применяется судами в гражданском и арбитражном процессе и означает утрату права на возражение вследствие предшествующего поведения. Именно эстоппель выступает наиболее ярким проявлением межотраслевого характера процессуальной добросовестности, подтверждая единство процессуально-правовой логики независимо от вида судопроизводства [17].

Темпоральная добросовестность предполагает обязанность совершать процессуальные действия своевременно, без неоправданных задержек. К проявлениям недобросовестности в данном контексте можно отнести затягивание процесса, несвоевременное представление доказательств, неоднократное заявление необоснованных ходатайств с целью отсрочки разбирательства. Такие действия прямо названы в процессуальных кодексах в качестве оснований для применения санкций.

Процессуальная недобросовестность обладает собственной спецификой санкций, отличной от материально-правовой. Если материально-правовым последствием недобросовестности выступает отказ в защите права (п. 2 ст. 10 ГК РФ), то процессуальные последствия образуют самостоятельный санкционный ряд, как, например, отнесение судебных расходов на недобросовестную сторону (ч. 2 ст. 111 АПК РФ), наложение судебного штрафа, отказ в удовлетворении ходатайства, признание доказательства недопустимым. Разграничение этих санкционных режимов по отраслевому критерию не отражает их действительной правовой природы, поскольку процессуальные санкции могут применяться за материально-правовую недобросовестность и наоборот. Фиксируемое переплетение санкционных режимов является дополнительным аргументом в пользу межотраслевого понимания добросовестности.

Открытый перечень форм злоупотребления процессуальными правами, закреплённый в процессуальных кодексах (наиболее полно в ч. 7 ст. 45 КАС РФ), делегирует суду дискреционные полномочия по квалификации поведения как недобросовестного. В результате в условиях объективной невозможности детальной законодательной регламентации всех форм недобросовестного поведения в процессуальном праве категория добросовестности выполняет компенсаторную функцию. Это делает добросовестность оценочной категорией, требующей выработки единообразных критериев на уровне высших судебных инстанций [18].

Для понимания механизма процессуальной недобросовестности необходимо учитывать специфику самих процессуальных прав. В отличие от субъективных гражданских прав, реализуемых в условиях равенства и автономии воли участников частноправового оборота, значительная часть гражданских процессуальных прав имеет природу правомочий на одностороннее волеизъявление. То есть сторона обеспечивается законом возможностями совершать процессуальные действия, порождающие правовые последствия независимо от согласия или несогласия иных участников. Именно способность односторонним действием влиять на динамику процесса создаёт благоприятную почву для злоупотреблений. Сторона процесса может использовать принадлежащее ей правомочие не для защиты действительного интереса, а для затягивания разбирательства, дезориентации суда или создания процессуальных препятствий оппоненту.

Структура процессуального правоотношения также накладывает отпечаток на понимание добросовестности. В процессуальной сфере субъективному праву истца, ответчика или иного участника неизменно корреспондирует обязанность суда. Также наоборот, правам суда соответствуют обязанности остальных субъектов процесса. Суд, реализуя властные правомочия по отношению к сторонам, обеспечивает своими действиями осуществление прав всех лиц, участвующих в деле. При этом общая система процессуальных правоотношений, как между судом и сторонами, так и между самими сторонами, подчинена единой задаче — вынесение законного и обоснованного решения, создание участникам процесса условий, гарантирующих защиту их прав, а также прав и законных интересов иных лиц.

В этой системе координат, как указывает Р. Е. Коренченко [6, с. 38–41], добросовестность выполняет функцию своеобразного фильтра, она отсекает процессуальное поведение, несовместимое с целями правосудия. Критерием отсечения выступает именно целевое назначение процессуального права. Если действие формально укладывается в рамки предоставленного правомочия, но по своей фактической направленности противоречит задачам судопроизводства, оно квалифицируется как злоупотребление. Таким образом, добросовестность в процессе не самостоятельное субъективное право и не отдельная обязанность. Эта категория представляет собой сквозной критерий правомерности реализации любого процессуального правомочия, имманентно присущий самой конструкции процессуального правоотношения.

Проведённый анализ позволяет сформулировать следующие выводы.

Во-первых, добросовестность в процессуальном праве обладает самостоятельным содержанием, не сводимым к материально-правовому пониманию, и функционирует как межотраслевой принцип, пронизывающий гражданское, арбитражное и административное судопроизводство.

Во-вторых, межотраслевой характер процессуальной добросовестности подтверждается единством понятийного аппарата и сходством механизмов противодействия недобросовестному поведению во всех трёх процессуальных кодексах. Вместе с тем выявленная отраслевая асимметрия, которая выражается в детальной проработанности института в АПК РФ при декларативности соответствующих норм в ГПК РФ. Эта ситуация создаёт неравенство в уровне процессуальных гарантий и требует законодательной унификации.

В-третьих, анализ субъектного охвата процессуальной добросовестности позволяет сделать ряд выводов. Так, добросовестность в процессе не является единообразным стандартом, она дифференцируется в зависимости от процессуальной роли субъекта, приобретая специфическое содержание для каждой категории участников судопроизводства. При этом требование добросовестности распространяется не только на стороны, но и на лиц, содействующих правосудию (примиритель, специалист, эксперт, переводчик), и на самого судью, что подтверждает универсальный, всепроникающий характер данной категории.

В-четвертых, содержание процессуальной добросовестности раскрывается через триединство информационного, поведенческого и темпорального компонентов, каждый из которых имеет собственные формы нарушения и соответствующие процессуальные последствия.

В-четвёртых, добросовестность в процессе выполняет компенсаторную функцию, восполняя невозможность исчерпывающей законодательной регламентации всех форм недобросовестного поведения, и выступает оценочной категорией, применение которой требует выработки единообразных критериев на уровне высших судебных инстанций.

В качестве предложений по совершенствованию законодательства представляется целесообразным дополнить ГПК РФ нормой, аналогичной ч. 2 ст. 111 АПК РФ, предусматривающей возможность отнесения судебных расходов на сторону, злоупотребившую процессуальными правами; унифицировать перечни форм недобросовестного процессуального поведения в ГПК РФ, АПК РФ и КАС РФ; на уровне постановления Пленума Верховного Суда РФ выработать единые критерии квалификации поведения как недобросовестного, применимые во всех видах судопроизводства.

Литература:

1. Конституция Российской Федерации, принята всенародным голосованием 12.12.1993 (с учетом поправок, внесенных Законами Российской Федерации о поправках к Конституции Российской Федерации от 30.12.2008 № 6-ФКЗ, от 30.12.2008 № 7-ФКЗ, от 05.02.2014 № 2 ФКЗ, от 21.07.2014№ 11-ФКЗ, от 14.03.2020 № 1-ФКЗ) // Российская газета. 1993. № 237.
2. Федин, И. Г. Добросовестность в российской правовой культуре: эволюция и роль: специальность 5.1.1. «Теоретико-исторические правовые науки»: диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук / Федин Илья Геннадьевич; ФГБОУ ВО «Уральский гос. юридический ун-т им. В. Ф. Яковлева». — Барнаул, 2025. — 233 с. — Текст: непосредственный.
3. Гражданский кодекс Российской Федерации от 30.11.1994 г. N 51-ФЗ (ред. от 10.07.2026) Часть первая // Собрание законодательства РФ. 1994. N 32. ст. 3301.
4. Проблемы реализации принципов гражданского судопроизводства в правоприменительной деятельности: монография / коллектив авторов; отв. ред. В. М. Жуйков, С. С. Завриев — М.: Институт законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации: Норма: ИНФРА-М, 2026. — 416 с. — Текст: непосредственный.
5. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 23.06.2015 г. N 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2015. N 8.
6. Коренченко, Р. Е. Добросовестность в гражданском судопроизводстве: специальность 5.1.3. «Частноправовые (цивилистические) науки»: диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук / Коренченко Роман Евгеньевич; ФГБОУ ВО «Саратовская государственная юридическая академия»; — Саратов, 2024. — 209 с. — Текст: непосредственный.
7. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации от 14.11.2002 г. N 138-ФЗ (ред. от 04.07.2026) // Собрание законодательства РФ. 2002. N 46 ст. 4532.
8. Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации от 24.07.2002 г. N 95-ФЗ (ред. от 15.02.2025) // Собрание законодательства РФ. 2002. N 30 ст. 3012.
9. Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации от 08.03.2015 г. N 21-ФЗ (ред. от 09.04.2026) // Собрание законодательства РФ. 2015. N 10. ст. 1391.
10. Горлатых, И. А. Принцип добросовестности в арбитражном процессе / И. А. Горлатых, Ю. В. Худякова. — Текст: непосредственный // Вестник Челябинского государственного университета. Серия: Право.. — 2023. — № Т. 8, вып. 4. — С. 10–14.
11. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 23.12.2021 г. N 46 «О применении Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации при рассмотрении дел в суде первой инстанции»// Бюллетень Верховного Суда РФ. 2022. N 3.
12. Коренченко, Р. Е. Нормативное закрепление добросовестности в гражданском процессуальном законодательстве Российской Федерации / Р. Е. Коренченко. — Текст: непосредственный // Конституционные основы и международные стандарты гражданского судопроизводства: история, современное состояние и пути совершенствования: сборник статей по материалам ХIII Международной научно-практической конференции студентов, магистрантов и аспирантов, Саратов, 23 апреля 2022 года. — Саратов: Саратовская ГЮА, 2022. — С. 55–57.
13. Решетникова, И. В. Многоликая добросовестность в процессуальном праве / И. В. Решетникова. — Текст: непосредственный // Законы России: опыт, анализ, практика. — 2024. — № 2. — С. 54–60.
14. Кодекс судейской этики, утв. УШ Всероссийским съездом судей 19.12.2012 г. (ред. от 01.12.2022) — Текст: электронный // СПС ГАРАНТ. — URL: https://internet.garant.ru/#/document/70301432/paragraph/1:34 (дата обращения: 09.07.2026).
15. Определение СК по гражданским делам Верховного Суда РФ от 14.04.2015 г. N 33-КГ15–5 — Текст: электронный // ЮИС Легалакт. — URL: https://legalacts.ru/sud/opredelenie-verkhovnogo-suda-rf-ot-16022016-n-33-kg15–25/ (дата обращения: 09.07.2026).
16. Качмарев, М. В. Определение и классификация понятия «злоупотребления процессуальными правами» в гражданском, арбитражном и административном судопроизводстве / М. В. Качмарев — Текст: непосредственный // Закон и власть. — 2022. — № 4. — С. 54–59.
17. Новикова, Е. П. Принцип «эстоппель» в российском праве: понятие, особенности использования в правоприменительной практике / Е. П. Новикова — Текст: непосредственный // Правовое регулирование экономической деятельности. — 2022. — № 1. — С.45–49.
18. Евлампьева, А. В. Злоупотребление процессуальными правами в цивилистическом процессе: понятие, способы и сравнительно-правовой анализ / А. В. Евлампьева. — Текст: непосредственный // Молодой ученый. — 2025. — № 25 (576). — С. 199–202.