Институт иностранных агентов в российском публичном праве прошел стремительную эволюцию — от экспериментальной конструкции 2012 года, ориентированной исключительно на некоммерческие организации (НКО), до универсального механизма контроля, унифицированного Федеральным законом от 14 июля 2022 года № 255-ФЗ «О контроле за деятельностью лиц, находящихся под иностранным влиянием» [1]. По состоянию на конец 2024 года общее количество лиц, когда-либо включенных в реестр Министерства юстиции РФ, составило 906, из них со статусом «действующее» — 686 [7, с. 2239]. В публичном дискурсе и правоприменительной практике этот статус все чаще сопрягается с риторикой предательства национальных интересов и угрозы конституционному строю, что заставляет обратиться к историко-правовым параллелям с советским понятием «враг народа».
Термин «враг народа» представляет собой историко-политическое понятие, прошедшее длительный путь эволюции. В Древнем Риме hostis publicus (публичный враг) объявлялся лицом, подлежащим уничтожению без суда: любой гражданин был обязан убить его при встрече или сдать властям под угрозой собственной смерти. Инструментом объявления врагом стали проскрипции — публичные списки лиц, объявленных вне закона, впервые примененные Суллой в 82 году до н. э. для расправы над сторонниками Гая Мария. Позднее, в 43 году до н. э., в проскрипционные списки был включен Марк Тулий Цицерон — известнейший оратор и мыслитель Рима [2, с. 212].
В эпоху Великой французской революции выражение «ennemi du peuple» («враг народа») приобрело массовое распространение. Якобинцы во главе с Максимилианом Робеспьером использовали его для обозначения противников революции, закладывая идеологическую основу для репрессий. Юридическое закрепление понятия произошло в декрете от 22 прериаля II года (10 июня 1794 года), который определял врагов народа как лиц, стремящихся «уничтожить свободу и подорвать революционный порядок». В эту категорию включались сторонники монархии, «вредители», распространители ложных слухов. Таким образом, термин превратился в универсальный инструмент политической борьбы, позволявший легитимировать массовый террор.
В Советской России понятие «враг народа» стало активно употребляться большевиками накануне революции 1905 года. После Октябрьского переворота 1917 года оно использовалось для обозначения противников нового режима, а с 1930-х годов стало ключевым элементом сталинских репрессий. Как отмечал Н. С. Хрущёв, использование данного понятия фактически устраняло необходимость доказывания вины: «достаточно было обвинения, чтобы человек подвергся репрессиям». Формально термин был изъят из Уголовного кодекса РСФСР 29 декабря 1958 года, однако его идеологическое наследие сохранилось в политической культуре.
Концепт врага в политической коммуникации базируется на устойчивых механизмах конструирования образа врага, подробно исследованных в литературе [3, с. 82; 4, с. 52]. Б. Ф. Поршнев подчеркивал, что первичной является категория «они» — враждебные духи, творящие зло, именно для обособления от них возникает потребность в закреплении «мы» [3, с. 82]. Ключевыми признаками образа врага выступают: наличие бинарной оппозиции «мы — они»; акцентирование отличий, включая дегуманизацию оппонента; презюмирование угрозы, исходящей от «чужих»; возложение на них вины за негативные аспекты прошлого и настоящего [4, с. 53; 5, с. 23–39]. Как показали скандинавские исследователи Н. Кристи и К. Бруун, «удобный враг — это тот, кто никогда не умирает», а его образ должен быть «достаточно четким, чтобы с ним можно было бороться, и достаточно внушительным, чтобы за его спиной могла спрятаться еще дюжина новых врагов» [6, с. 25]. Именно эти механизмы, восходящие еще к советской пропаганде, воспроизводятся в современном дискурсе об иноагентах.
Современный институт иностранных агентов начал формироваться с принятием Федерального закона от 20 июля 2012 года № 121-ФЗ, внесшего изменения в Федеральный закон от 12 января 1996 года № 7-ФЗ «О некоммерческих организациях». Первоначально статус распространялся исключительно на НКО, одновременно получающие иностранное финансирование и участвующие в политической деятельности. В. В. Красинский охарактеризовал это как дополнение «системы конституционно-правовой защиты государственного суверенитета в политической сфере» [8, с. 495]. Показательно, что с самого начала институт мыслился законодателем не как изолированная мера, а как элемент более широкой системы защиты суверенитета.
Появление нового статуса вызвало неоднозначную реакцию — от одиночных пикетов до обращений в Конституционный Суд РФ. В Постановлении от 8 апреля 2014 года № 10-П Конституционный Суд указал, что «получение иностранного финансирования российскими некоммерческими организациями само по себе не ставит под сомнение их лояльность по отношению к государству», а статус иноагента «не предполагает негативного отношения органов государственной власти» и лишь закрепляет «некоторые особенности правового положения» [9]. Эта формула на долгие годы стала официальным эталоном баланса между контролем и соблюдением прав. Однако Общественная палата РФ еще на стадии законопроекта предупреждала, что словосочетание «иностранный агент» в сознании большинства граждан воспринимается с негативной коннотацией, сложившейся в советский период, а определение политической деятельности нуждается в конкретизации для предотвращения произвольного правоприменения [10].
С 2015 года началось последовательное расширение субъектного состава. В хронологическом порядке: 2015 год — поправки, позволившие признавать иноагентами СМИ; 2017 год — введение понятия «иностранное СМИ — иностранный агент» (симметричный ответ на включение Russia Today и Sputnik в американский реестр); конец 2019 года — распространение статуса на физических лиц; 2020 год — на незарегистрированные общественные объединения [1]. К началу 2020-х годов сложилась ситуация четырех разрозненных реестров, каждый из которых регулировался отдельными актами, что порождало правовую коллизию: реестры функционировали, но единого определения иностранного агента не существовало [12, с. 41].
Переломным моментом стало принятие Федерального закона от 14 июля 2022 года № 255-ФЗ, вступившего в силу 1 декабря 2022 года. Закон унифицировал правовое регулирование, заменил четыре реестра единым, ввел полноценное легальное определение иноагента, установил закрытый перечень ограничений и определил понятие «иностранное влияние» как «предоставление иностранным источником лицу поддержки и (или) оказание воздействия на лицо, в том числе путем принуждения, убеждения и иными способами» [1]. Принципиальным новшеством стало изменение формулы признания: если ранее требовалось одновременное наличие двух признаков (иностранное финансирование и политическая деятельность), то теперь достаточно нахождения под иностранным влиянием в сочетании с одним из установленных видов деятельности. Расширение критерия придало ему значительно более оценочный характер.
Правовой статус иноагента характеризуется значительным объемом обязанностей и ограничений при минимальном наборе прав. Статья 9 Федерального закона от 14 июля 2022 года № 255-ФЗ возлагает на иноагента обязанности по регистрации в реестре, маркировке всех производимых и распространяемых материалов, регулярной отчетности перед Минюстом, обязательному ежегодному аудиту (для юридических лиц) и публикации полугодового отчета в СМИ [1]. Статья 11 устанавливает закрытый, но обширный перечень ограничений: запрет на государственную и муниципальную службу, доступ к государственной тайне, педагогическую и просветительскую деятельность в отношении несовершеннолетних, участие в избирательном процессе, организацию публичных мероприятий, получение государственной финансовой поддержки и применение упрощенной системы налогообложения [1].
Совокупность этих мер формирует режим, при котором лицо формально остается под юрисдикцией государства, но фактически исключается из публичной и профессиональной жизни. Эта асимметрия неоднократно отмечалась в научной литературе: «иностранные агенты сталкиваются с большим количеством ограничений, нежели с какими-либо возможностями», а «соразмерность обязанностям прослеживается неочевидно, так как законодатель в первую очередь обращает внимание на необходимость предотвращения угроз» [11, с. 821].
Приобретение статуса иноагента влечет и социально-правовые последствия: административную (статья 19.34 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях) и уголовную (статья 330.1 Уголовного кодекса Российской Федерации) ответственность, информационную изоляцию, стигматизацию. К. Н. Радченко, исследуя криминологическую характеристику личности иноагента, применяет к этому административно-правовому статусу категории личности преступника, выделяя такие признаки, как четкая антигосударственная позиция, стремление выделиться за счет негативных высказываний и демографический портрет («лица мужского пола в возрасте от 25 до 55 лет, проживающие в городах») [13, с. 96–97]. Подобное доктринальное сближение размывает грань между контролем и репрессией.
Стигматизация получает и формально-юридическое подкрепление: обязанность незамедлительно сообщать о своем статусе работникам, бенефициарам и органам публичной власти в сочетании с открытым характером реестра, содержащего персональные данные, создает ситуацию публичного клеймения, что выходит далеко за рамки правовых ограничений.
Категория ущерба в институте иноагентов выполняет не компенсаторную, а легитимирующую функцию. Как показали И. М. Рукина и А. Ю. Анфимова, иноагенты определяются как «фактор разрушения государственного суверенитета» и «детонатор» цветных революций, а вред, причиняемый ими, локализуется в сфере идеологии и общественного сознания (фальсификация истории, девальвация национального самосознания, насаждение «чуждых морально-нравственных ценностей») [14, с. 119]. Это сближает современный дискурс с советской концепцией защиты «социалистического правосознания», где право выполняло функцию охраны идеологической чистоты.
Таким образом, современный институт иностранного агента, несмотря на формальную нейтральность, закрепленную правовой позицией Конституционного Суда РФ, функционирует как механизм конструирования образа внутреннего врага, воспроизводя архетипические черты советского врага народа. Размытость критериев, внесудебный порядок включения в реестр и обременительные последствия статуса создают ситуацию, при которой лицо, признанное иноагентом, де-факто подвергается «гражданской смерти», исключаясь из политической, профессиональной и публичной жизни.
Литература:
1. Федеральный закон от 14.07.2022 № 255-ФЗ (ред. от 15.05.2024) «О контроле за деятельностью лиц, находящихся под иностранным влиянием» // Собрание законодательства РФ. — 2022. — № 29, ч. 2. — Ст. 5222.
2. Цурикова, К. К. Проблема определения образа врага / К. К. Цурикова // Молодой ученый. — 2019. — № 51 (289). — С. 212–213.
3. Поршнев, Б. Ф. Социальная психология и история / Б. Ф. Поршнев. — М. : Наука, 1966. — 212 с.
4. Иссерс, О. С. Паша-«Мерседес», или Речевая стратегия дискредитации / О. С. Иссерс // Вестник Омского университета. — 1997. — Вып. 2. — С. 51–54.
5. Гасанов, И. Б. Национальные стереотипы и «образ врага» / И. Б. Гасанов. — М. : РАУ, 1994. — 39 с.
6. Кристи, Н. Удобный враг. Политика борьбы с наркотиками в Скандинавии / Н. Кристи, К. Бруун. — М. : Центр содействия реформе уголовного правосудия, 2004. — 272 с.
7. Сайгушинская, С. А. Тенденции развития реестра иностранных агентов в Российской Федерации и динамика его субъектного состава / С. А. Сайгушинская // Вопросы политологии. — 2025. — Т. 15, вып. 6 (118). — С. 2238–2240.
8. Красинский, В. В. Защита государственного суверенитета : монография / В. В. Красинский. — М. : Норма, 2017. — 608 с.
9. Постановление Конституционного Суда РФ от 08.04.2014 № 10-П «По делу о проверке конституционности положений пункта 6 статьи 2 и пункта 7 статьи 32 Федерального закона “О некоммерческих организациях”, части шестой статьи 29 Федерального закона “Об общественных объединениях” и части 1 статьи 19.34 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях в связи с жалобами Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации, фонда “Костромской центр поддержки общественных инициатив”, граждан Л. Г. Кузьминой, С. М. Смиренского и В. П. Юкечева» // Вестник Конституционного Суда РФ. — 2014. — № 4.
10. Заключение Общественной палаты РФ по результатам общественной экспертизы проекта Федерального закона № 102766-6 «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в части регулирования деятельности некоммерческих организаций, выполняющих функции иностранного агента». — URL: https://sozd.duma.gov.ru/download/7a6da985-aa28-440d-a9ff-3f254e12166f
11. Фомина, И. К. Проблемные аспекты правового регулирования статуса иностранных агентов в Российской Федерации / И. К. Фомина // СКИФ. Вопросы студенческой науки. — 2025. — № 4 (104). — С. 818–822.
12. Васильева, О. И. Правовой статус «иностранного агента»: проблемы правового регулирования и правоприменения / О. И. Васильева // Закон. Право. Государство. — 2022. — № 4 (36). — С. 38–46.
13. Радченко, К. Н. Иностранный агент как явление в современной России / К. Н. Радченко // Вестник Владимирского юридического института. — 2023. — № 2 (67). — С. 95–99.
14. Рукина, И. М. Иностранные агенты как фактор разрушения государственного суверенитета / И. М. Рукина, А. Ю. Анфимова // Вестник Российской академии естественных наук. — 2017. — № 1. — С. 118–121.
