Легальная конструкция банкротства гражданина в Российской Федерации традиционно исходит из принципа баланса между социальными гарантиями должника и имущественными интересами кредиторов. В соответствии со ст. 446 Гражданского процессуального кодекса РФ (далее — ГПК РФ) на имущество, на которое не может быть обращено взыскание по исполнительным документам, распространён иммунитет в отношении единственного пригодного для проживания жилого помещения [1, с. 12]. Однако в сфере несостоятельности (банкротства) этот иммунитет претерпевает существенные исключения.

Специфика ипотеки как обременения заключается в том, что право залогодержателя является приоритетным по отношению к праву собственности должника [2, с. 45]. В силу прямого указания ст. 78 Федерального закона от 16.07.1998 № 102-ФЗ «Об ипотеке (залоге недвижимости)» обращение взыскания на заложенное жилое помещение допускается, даже если оно является единственным. Данная коллизия долгое время создавала правовую неопределённость, разрешённую законодателем путём введения специализированного механизма — отдельного мирового соглашения (локального плана реструктуризации).

Федеральным законом от 08.08.2024 № 298-ФЗ в Федеральный закон от 26.10.2002 № 127-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» (далее — Закон о банкротстве) введена ст. 213.10–1 [3]. Данная норма предоставила уникальную возможность должнику и залоговому кредитору заключить сделку, действие которой не распространяется на иных кредиторов. Юридическая конструкция данной нормы революционна: она разрывает принцип универсальности конкурсной массы в части единственного ипотечного жилья.

Анализ положений ст. 213.10–1 позволяет выделить ключевые характеристики такого соглашения:

1. Локализация — соглашение касается только жилого помещения, находящегося в ипотеке и являющегося единственным для должника и членов его семьи.
2. Изолированность — не требуется согласия иных кредиторов, а несогласие финансового управляющего не является препятствием для утверждения (п. 2 ст. 213.10–1).
3. Сущностная особенность — ипотека не прекращается, а требования залогового кредитора исключаются из реестра и погашаются за счёт будущих доходов должника или третьего лица (п. 4 ст. 213.10–1) [3].

В доктрине банкротного права обоснованно отмечается, что такая модель является гибридом реструктуризации долгов и реабилитационной процедуры, но без прекращения дела о банкротстве [4, с. 67].

Несмотря на формальную ясность закона, правоприменительная практика сталкивается с рядом системных препятствий. Проведённый анализ практики за период действия ст. 213.10–1 (с сентября 2024 г.) позволяет выделить две ключевые группы проблем.

1. Диспропорция в переговорном процессе и тактика кредиторов.

Включение кредитора в реестр требований кредиторов автоматически порождает у должника право на обращение с предложением о заключении отдельного мирового соглашения. Однако, как показывает практика, ипотечные банки, являясь профессиональными участниками рынка, используют свою административную и ресурсную мощь.

В отличие от общего правила о разумных сроках (ст. 6 ГК РФ), законодательство не устанавливает специального срока для рассмотрения кредитором такого предложения. На практике срок согласования может достигать до 3 месяцев и более. Это создаёт риски реализации имущества (п. 5 ст. 213.25 Закона о банкротстве), поскольку торги не блокируются автоматически фактом направления оферты. Кредиторы осознанно затягивают процесс, мотивируя это внутренним регламентом, что дестабилизирует положение должника и третьих лиц, готовых принять обязательства.

Более того, выявлена тенденция к взиманию кредиторами комиссий за «согласование» условий мирового соглашения (например, фиксированные суммы от 10 до 15 тыс. рублей), прямо не предусмотренных тарифами кредитной организации. Данные действия квалифицируются как злоупотребление правом (ст. 10 ГК РФ), однако механизм оперативного пресечения таких действий со стороны финансового управляющего отсутствует, так как закон не требует его согласия (п. 2 ст. 213.10–1), но и не даёт ему рычагов давления на банк.

2. Требования к третьему лицу и риск правовой неопределённости.

Суть соглашения предполагает, что исполнять обязательства перед банком будет третье лицо (поручитель или новый должник). Это связано с тем, что к моменту заключения соглашения деловая репутация должника как заёмщика утрачена [5, с. 22]. Практика выработала следующие негласные требования к третьим лицам (финансовый управляющий обязан проверить благонадёжность):

— официальное трудоустройство с доходом, покрывающим ежемесячный платёж по ипотеке, прожиточный минимум самого третьего лица и его иждивенцев;

— предоставление выписки из ЕГРН в отношении должника, его супруга(и) и бывшего(ей) супруга(и) за последние 3 года для исключения факта отчуждения иного жилья и иных документов.

— подтверждение дохода/пенсии (2-НДФЛ — за последние 6 мес. по дату заключения соглашения, выписка из ПФ, справка по форме банка, декларация для ИП за 23 последних года, справка самозанятого;

— подтверждение иждивенцев (при наличии), брака/развода (свидетельство о рождении, свидетельство о заключении/расторжении брака).

То есть помимо целого пакета документов и долгого времени согласования вся проблема заключается в том, что, принимая на себя обязательства, третье лицо подвергает риску свою кредитную историю, однако законодательно не защищено от последующего банкротства должника, если платёжеспособность третьего лица ухудшится.

Утверждение мирового соглашения является дискреционным полномочием суда. В Определении Верховного Суда РФ по сходной правовой ситуации (применительно к ст. 213.17) сформирована правовая позиция: отказ кредитора от заключения соглашения должен быть экономически обоснованным. В противном случае суд вправе утвердить локальный план реструктуризации по правилам п. 4 ст. 213.17 Закона о банкротстве.

Как видно из судебной практики, арбитражный суд при утверждении соглашения исходит из необходимости сохранения баланса. Суд предлагает сторонам «найти выход из сложившейся ситуации, приняв экономически обоснованное и взаимовыгодное решение». Характерно, что суд оставляет за собой право исключить из условий соглашения пункты, касающиеся судебных расходов и государственной пошлины, перекладывая их на ответчика (кредитора), что является мерой ответственности за затягивание переговоров. На практике такое встречается редко и все расходы в том числе по государственной пошлине кредитор перекладывает на третье лицо.

Утверждённое судом мировое соглашение порождает исполнительский иммунитет. В п. 4 ст. 213.10–1 Закона о банкротстве установлено, что жилое помещение не подлежит реализации, исключается из конкурсной массы, а требования кредитора удовлетворяются за счёт будущих доходов должника или третьего лица [3].

С практической точки зрения на этом этапе возникают следующие риски:

Санкции за нарушение графика. Должник или третье лицо обязаны строго соблюдать график платежей. Даже незначительная просрочка (1–2 дня) даёт кредитору право обратиться в суд с заявлением об отмене мирового соглашения (ст. 164 Закона о банкротстве), после чего имущество вновь подлежит немедленной реализации. В отличие от стандартной ипотеки, здесь нет длительной стадии досудебного урегулирования (так называемого «периода ожидания»).

Права на прожиточный минимум. Должник, находящийся в процедуре банкротства, но исполняющий мировое соглашение, сохраняет право на получение из конкурсной массы прожиточного минимума на себя и несовершеннолетних детей (ст. 213.25 Закона о банкротстве). Данный механизм не отменяется заключением соглашения.

Институт отдельного мирового соглашения (ст. 213.10–1 Закона о банкротстве) является прогрессивным инструментом, позволяющим сохранить единственное ипотечное жильё. Однако правоприменительная практика выявила существенные пробелы.

Во-первых, отсутствие нормативно установленного срока для рассмотрения банком заявки должника на заключение соглашения порождает злоупотребления со стороны кредитных организаций, затягивающих процедуру. Во-вторых, не урегулирован вопрос о правомерности взимания банками комиссий за подписание такого соглашения. Данные действия нарушают права должника и противоречат смыслу реабилитационных процедур.

Представляется целесообразным внесение изменений в ст. 213.10–1 Закона о банкротстве в части установления предельного срока для акцепта оферты кредитором (не более 30 дней) и включения прямого запрета на взимание дополнительных комиссий, не связанных с реальными расходами на сопровождение сделки.

Литература:

1. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации от 14.11.2002 № 138-ФЗ (ред. от 09.04.2026) // Собрание законодательства РФ. — 2002. — № 46. — Ст. 4532.
2. Витрянский, В. В. Реформа гражданского законодательства: промежуточные итоги / В. В. Витрянский. — М.: Статут, 2017. — 431 с.
3. Федеральный закон от 26.10.2002 № 127-ФЗ (ред. от 09.04.2026) «О несостоятельности (банкротстве)» // Собрание законодательства РФ. — 2002. — № 43. — Ст. 4190.
4. Афонина А. В. Все об ипотеке / А. В. Афонина. –М.: Омега–Л. –2016. –176 c.
5. Енькова Е. Е., Ершова И. В. Правовое регулирование банкротства. Учебник. — М.: Проспект, 2021. — 720 с.