The article addresses the problem of a family experiencing the loss of a loved one. Modern theoretical approaches to understanding bereavement are analyzed — W. Worden’s concept of grief tasks, M. Stroebe and H. Schut’s dual process model, the concept of continuing bonds by D. Klass and colleagues, and F. E. Vasilyuk’s domestic concept of experiencing. The necessity of considering grief in the systemic context of the family rather than solely as an individual experience is substantiated. Family coping resources are identified: family resilience according to F. Walsh, balanced characteristics of cohesion and flexibility according to D. Olson, open communication and meaning co-construction. Typical difficulties of family bereavement are described: asynchrony of experiencing, disruption of the role structure, «conspiracy of silence», and dysfunctional reactions (replacement child syndrome, mummification, blame assignment). The theoretical conclusions provide a basis for designing an adequate system of psychological assistance to families experiencing loss.

Keywords: grief, loss, family as a system, experiencing, family resilience, continuing bonds, dual process model of bereavement, complicated grief, coping resources, dysfunctional reactions, family counseling.

Проблема переживания горя и утраты принадлежит к числу фундаментальных вопросов психологической науки и практики, затрагивающих экзистенциальные основания человеческого существования. Смерть близкого человека представляет собой одно из наиболее травматичных событий в жизни, с которым неизбежно сталкивается каждый человек и каждая семья. По данным Всемирной организации здравоохранения, ежегодно в мире умирает около 60 миллионов человек, и каждая такая смерть затрагивает в среднем от пяти до десяти близких людей [34], что делает горевание универсальным и массовым феноменом, требующим системного психологического осмысления.

Несмотря на универсальность опыта утраты, в научной литературе сохраняется значительный разрыв между исследованиями индивидуального горевания и системным анализом семейного горя. М. Стрёбе и Х. Шут в программной статье «Family Matters in Bereavement» констатируют, что семейное измерение горя остаётся недостаточно изученным, несмотря на очевидную значимость семейного контекста для переживания утраты [31]. Между тем именно семья выступает первичным контекстом, в котором разворачивается переживание потери, и одновременно — важнейшим ресурсом для совладания с ней. Семейная система может как способствовать адаптивному проживанию горя, так и затруднять его, создавая условия для развития осложнённых форм горевания.

Цель настоящей статьи — на основе анализа современных теоретических и эмпирических исследований систематизировать представления о ресурсах и трудностях совладания семьи с ситуацией утраты, выделить специфику семейного горя в отличие от индивидуального и обозначить ключевые направления психологической помощи горюющим семьям.

Прежде чем обратиться к семейному измерению горя, необходимо разграничить близкие, но не тождественные понятия. В психологической литературе понятия «горе», «утрата» и «скорбь» нередко используются как взаимозаменяемые, однако каждое из них имеет собственное содержание. Понятие «утрата» (англ. loss, bereavement) является наиболее широким и обозначает сам факт потери значимого объекта или человека. Утрата выступает объективным событием, внешним по отношению к переживающему субъекту. «Горе» (англ. grief) представляет собой естественную психологическую реакцию на утрату, включающую комплекс эмоциональных, когнитивных, поведенческих и соматических проявлений. В отличие от утраты как события, горе является процессом — динамическим состоянием, которое разворачивается во времени и претерпевает качественные изменения [10]. Понятие «скорбь» (англ. mourning) акцентирует социальный и культурный аспекты реагирования на утрату, включая внешние проявления горя, социально регламентированные формы поведения и ритуалы [4].

Современные исследователи рассматривают утрату как пусковое событие, горе — как внутренний процесс переживания, а скорбь — как социально опосредованную форму выражения и проработки горя. При этом характер скорби как культурно обусловленного явления существенно варьируется в различных обществах, что необходимо учитывать при оказании психологической помощи семьям различного этнокультурного происхождения.

Современные теоретические представления о процессе горевания формировались на протяжении более чем столетия — начиная с работы З. Фрейда «Печаль и меланхолия» и исследования острого горя Э. Линдемана. За это время сформировались различные подходы к пониманию процесса горевания: от классических стадиальных моделей до современных интегративных концепций, учитывающих индивидуальные различия и культурный контекст переживания утраты. Стадиальная модель Э. Кюблер-Росс, описывающая последовательное прохождение через стадии отрицания, гнева, торга, депрессии и принятия, долгое время оставалась наиболее известной [13]. Однако современные исследователи подчёркивают, что стадии не являются жёстко фиксированными, могут перекрываться, повторяться или проходить в ином порядке, что снижает их эвристическую ценность и требует обращения к более гибким моделям.

Альтернативный подход к пониманию процесса горевания был предложен У. Ворденом. В отличие от стадиальных моделей, описывающих горе как пассивное прохождение через определённые состояния, концепция В. Вордена акцентирует активную роль горюющего в проработке утраты. Горевание рассматривается как работа, требующая решения четырёх задач: признание реальности утраты, переработка боли горя, адаптация к окружению, в котором отсутствует умерший, и нахождение способа сохранить связь с умершим, продолжая жить [5]. Под влиянием концепции продолжающихся связей Д. Класса, П. Сильверман и С. Никман В. Ворден переформулировал четвёртую задачу, признав важность сохранения внутренней связи с умершим при одновременном движении вперёд в собственной жизни [25]. Модель задач горевания позволяет оценить, на каком этапе находится горюющий, какие задачи уже решены, а какие требуют дополнительной проработки, и снимает нормативное давление временных рамок.

Одной из наиболее влиятельных современных теорий горевания является двухпроцессная модель совладания с утратой, разработанная М. Стрёбе и Х. Шутом. Центральная идея модели состоит в том, что адаптивное горевание включает два типа стрессоров и соответствующих им копинговых процессов: ориентацию на утрату и ориентацию на восстановление. Ориентация на утрату (loss-orientation) включает сосредоточенность на умершем, переживание боли разлуки, воспоминания об отношениях с ним. Ориентация на восстановление (restoration-orientation) охватывает решение практических задач, связанных с изменениями в жизни после утраты, освоение новых ролей и идентичностей. Ключевым механизмом модели является осцилляция — динамическое колебание между двумя ориентациями. Здоровое горевание предполагает способность попеременно погружаться в переживание утраты и отвлекаться от него, обращаясь к задачам повседневной жизни. Застревание исключительно на одном из полюсов может приводить к осложнениям [30]. Применительно к семейному горю М. Стрёбе и Х. Шут отмечают, что члены семьи могут находиться на разных полюсах осцилляции в один и тот же момент времени, что создаёт потенциал для конфликтов и непонимания, но также открывает возможности для взаимной поддержки [31].

Отечественная традиция изучения переживания получила наиболее полное теоретическое оформление в работах Ф. Е. Василюка. Согласно его концепции, переживание — это особая внутренняя работа, посредством которой человеку удаётся перенести те или иные жизненные события, восстановить утраченное душевное равновесие и справиться с критической ситуацией. Эта работа имеет продуктивный характер: её результатом является не просто возвращение к исходному состоянию, а качественное преобразование внутреннего мира личности, порождение нового смысла [3]. Утрата близкого человека относится к ситуации кризиса — наиболее глубокого потрясения, затрагивающего ценностно-смысловое ядро личности. Наиболее продуктивным является творческое переживание, предполагающее не отказ от утраченного смысла и не попытку восстановить его в неизменном виде, а построение нового смысла, интегрирующего опыт потери.

Важнейшим научным событием последних лет стало признание пролонгированного расстройства горя самостоятельной диагностической категорией: в 2018 году оно было включено в МКБ-11, в 2022 году — в DSM-5-TR. Это официальное признание патологических форм горевания актуализирует задачу разработки дифференцированных стратегий помощи, различающих нормальное и осложнённое горе и учитывающих факторы риска его хронификации.

Семья представляет собой сложную систему, обладающую целостностью, иерархической организацией и саморегуляцией. Системный подход, разработанный С. Минухиным, М. Боуэном, Д. Олсоном, а также представленный в отечественной традиции работами А. Я. Варги, А. В. Черникова, Э. Г. Эйдемиллера, рассматривает семью не как сумму индивидуальностей, а как качественно специфическое образование, в котором изменение одного элемента неизбежно влечёт изменения во всех остальных. С позиций этого подхода утрата члена семьи рассматривается как событие, нарушающее гомеостаз семейной системы и запускающее процессы её реорганизации [4].

Структурный подход к анализу семьи акцентирует внимание на трёх ключевых организационных характеристиках: границах, иерархии и ролях. Границы регулируют контакт между подсистемами внутри семьи и между семьёй и внешним миром. По степени проницаемости границы располагаются на континууме от диффузных (размытых) до ригидных (непроницаемых). Оптимальными являются чёткие, но гибкие границы, позволяющие сочетать автономию и близость. В контексте горевания чёткость границ позволяет признавать различия в темпе и способах переживания утраты разными членами семьи, не требуя унификации горя. Иерархия отражает распределение власти и ответственности; её нарушения проявляются в инверсии ролей, коалициях через поколения, отсутствии чёткого лидерства. Смерть одного из родителей может приводить к вынужденному «взрослению» детей и парентификации — принятию ребёнком непосильной ответственности [17].

Одной из наиболее влиятельных интегративных моделей семейного функционирования является циркумплексная модель Д. Олсона. Модель описывает семейную систему по двум основным измерениям — сплочённости и гибкости, — рассматривая коммуникацию как фасилитирующий фактор. Семейная сплочённость определяется как эмоциональная связь между членами семьи и включает четыре уровня: разобщённый, раздельный, связанный и спутанный. Семейная гибкость отражает способность системы изменять структуру власти, ролевые отношения и правила в ответ на стрессоры; её континуум включает ригидный, структурированный, гибкий и хаотичный уровни. Крайние позиции по обоим измерениям рассматриваются как проблематичные, тогда как сбалансированные семьи демонстрируют наилучшую адаптацию к стрессовым событиям, включая утрату [28].

Концепция семейной резильентности (жизнестойкости), разработанная Ф. Уолш, предлагает интегративный взгляд на адаптивные возможности семьи в кризисе. Резильентность понимается не как статичная характеристика, а как динамический процесс успешной адаптации к значительным трудностям. Ф. Уолш выделяет три крупные группы процессов: систему убеждений, организационные паттерны семейной жизни и процессы коммуникации и решения проблем. В каждом блоке сосредоточены ресурсы, которые активируются в кризис: смысловые (способность видеть трудность как вызов, а не как катастрофу), структурные (гибкое распределение ролей, поддерживающие взаимосвязи с расширенной семьёй и сообществом), коммуникативные (открытый обмен чувствами, совместный анализ ситуации, координация действий). Систематический обзор Ö. Йылдырыма и А. Челиккола подтверждает ключевую роль смыслообразования: семьи, способные интегрировать опыт утраты в связную нарративную картину и обнаружить в нём определённый смысл, демонстрируют лучшую адаптацию [33].

Одной из центральных проблем семейного горевания является различие в темпе, интенсивности и способах переживания утраты у разных членов семьи. Эта асинхронность может становиться источником взаимного непонимания, конфликтов и нарушения семейной сплочённости. В. Ворден описывает феномен «несинхронного горевания» как типичную трудность в семьях, потерявших ребёнка: родители нередко переживают горе с разной интенсивностью и в разном темпе, что может восприниматься партнёром как недостаток любви к умершему ребёнку или, напротив, как «застревание» в горе. Эти расхождения существенно повышают риск супружеских конфликтов и даже распада семьи [5].

Т. Мартин и К. Дока выделяют различные стили горевания: интуитивный (с преобладанием эмоционального выражения) и инструментальный (с преобладанием когнитивной переработки и активного действия). Гендерная социализация нередко предрасполагает женщин к интуитивному стилю, а мужчин — к инструментальному, хотя индивидуальные различия существенны. Различие стилей в супружеской паре может вести к взаимным упрёкам: партнёр с интуитивным стилем воспринимает инструментального как «холодного» и «не горюющего», тогда как последний может считать первого «застрявшим» в эмоциях и неспособным двигаться дальше. Асинхронность затрагивает не только супружескую диаду, но и детско-родительские отношения. Дети переживают потерю совсем не так, как взрослые. Их горе носит волнообразный характер: острые всплески тоски сменяются периодами внешнего спокойствия, когда ребёнок играет, смеётся и ведёт себя так, будто ничего не произошло. Взрослые нередко принимают это за равнодушие или слабую эмоциональную связь с ушедшим, хотя в действительности речь идёт о возрастной норме проживания горя.

Когда кто-то из близких умирает, в семье образуется пустота — не только эмоциональная, но и функциональная. Те обязанности, которые нёс на себе этот человек, никуда не исчезают: их по-прежнему нужно выполнять, и кто-то должен взять их на себя. Какие именно задачи окажутся «бесхозными», зависит от того, какое место занимал умерший. Если уходит один из родителей, второй оказывается перед необходимостью тянуть на себе всё: и воспитание, и обеспечение, и организацию быта. Нагрузка часто становится непосильной, и тогда на помощь вынужденно приходят старшие дети, преждевременно принимая на себя взрослые обязанности. Потеря мужа или жены — это ещё и глубокая перестройка самоощущения: человеку приходится заново определять себя как единственного добытчика, единственного воспитателя, того, кто принимает все решения в одиночку [11]. Гибель ребёнка стоит особняком, потому что здесь невозможно просто «передать» кому-то освободившуюся роль. Родительство по отношению к этому конкретному ребёнку не переходит к другому — оно обрывается.

Родители, потерявшие единственного ребёнка, сталкиваются с экзистенциальным вопросом о своей родительской идентичности.

Утрата существенно трансформирует коммуникативные процессы в семье. Н. А. Сирота, Н. С. Видерман и В. М. Ялтонский описывают диапазон коммуникативных реакций семьи на утрату — от полной открытости до полного избегания темы смерти. «Заговор молчания», когда члены семьи избегают упоминания умершего из страха причинить боль другим, парадоксальным образом усиливает изоляцию каждого в своём горе. Открытая коммуникация, напротив, способствует разделению переживаний и взаимной поддержке [16]. Л. Класен и Т. Макрилл, исследовавшие опыт детей в семейных интервенциях при утрате, подчёркивают значимость включения детей в семейную коммуникацию о потере. Дети нуждаются в честной, соответствующей возрасту информации и в возможности задавать вопросы. Исключение детей из обсуждения смерти и горя повышает их тревогу и затрудняет адаптацию.

Семейное горевание может принимать дисфункциональные формы, когда защитные механизмы системы препятствуют здоровой адаптации к утрате. Одним из наиболее изученных феноменов такого рода является «синдром замещающего ребёнка» (replacement child syndrome). Д. Боулби описывал случаи, когда ребёнок, рождённый после смерти предыдущего, бессознательно воспринимался родителями как «замена» умершего. На такого ребёнка проецируются ожидания и качества, принадлежавшие умершему сиблингу, что существенно нарушает формирование его собственной идентичности. К другим дисфункциональным семейным реакциям относится «мумификация» — сохранение комнаты, вещей, распорядка умершего в неизменном виде как способ отрицания реальности потери. На системном уровне мумификация проявляется в сохранении «места» умершего за семейным столом, в невозможности упоминать его имя или, напротив, в постоянном ритуализированном поминании [2].

А. А. Дерюгин описывает феномен «назначения виновного» — выбор одного из членов семьи на роль ответственного за смерть. Это может быть врач, не спасший больного, член семьи, «не уследивший» за несчастным случаем, или даже сам умерший, «оставивший» семью. Назначение виновного позволяет канализировать гнев, однако разрушает отношения и препятствует здоровому горю. Систематический обзор Э. Хэрроп и соавторов показывает, что дисфункциональные семейные реакции на утрату повышают риск осложнённого горя у отдельных членов семьи [24]. Своевременное выявление таких паттернов и терапевтическое вмешательство на семейном уровне может предотвратить хронификацию патологических форм горевания.

Таким образом, семейное горевание принципиально отличается от суммы индивидуальных переживаний каждого из домочадцев. Семья — не просто контейнер, в котором параллельно разворачиваются несколько личных трагедий. Она сама меняется как целое: перекраиваются внутренние границы, смещаются позиции, трансформируются привычные способы общения. То, насколько семья окажется устойчивой или, напротив, уязвимой перед лицом утраты, во многом определяется её устройством ещё до кризиса — тем, насколько гибко в ней распределялись роли, насколько открытым было общение, насколько тесными или, наоборот, разреженными были связи между её членами. Среди характерных трудностей — рассогласованность в темпе и способах переживания горя у разных членов семьи, вынужденное перераспределение обязанностей, изменение привычных форм взаимодействия и опасность закрепления нездоровых моделей поведения.

Такой — системный — угол зрения меняет и саму логику психологической поддержки. Индивидуальная работа с горюющим сосредоточена на его личных чувствах и на постепенном привыкании к жизни без ушедшего. Работа же с семьёй как с целым открывает доступ к тому, что остаётся за рамками кабинетной терапии: к тому, как потеря перестроила всю систему отношений, как домочадцы разговаривают (или молчат) о случившемся, способны ли они поддерживать друг друга и могут ли вместе выстроить общую историю о том, что произошло и как с этим жить дальше.

Ключевыми направлениями работы становятся: создание условий для открытой коммуникации о горе в семье; поддержка в выражении и разделении эмоциональных переживаний; помощь в перераспределении ролей и адаптации к изменившейся структуре; создание общего семейного нарратива утраты и ритуалов памяти; особое внимание к потребностям детей в горюющей семье.

Перспективы дальнейших исследований связаны с разработкой дифференцированных моделей семейного консультирования в зависимости от типа утраты (смерть супруга, ребёнка, родителя), этапа горевания, преморбидных характеристик семейной системы. Особого внимания заслуживает изучение трансгенерационных аспектов семейного горя — передачи паттернов реагирования на утрату из поколения в поколение. Не менее актуально исследование специфики семейного горевания в условиях современных глобальных кризисов — пандемий, военных конфликтов, техногенных катастроф, — создающих условия массовой и травматической утраты. Накопление эмпирических данных и развитие методического арсенала семейной психотерапии при утрате позволят повысить качество психологической помощи семьям, столкнувшимся с одним из наиболее тяжёлых испытаний человеческой жизни.

Литература:

1. Баканова А. А. Психотерапия горя: история становления и текущая практика в зарубежных исследованиях // Консультативная психология и психотерапия. 2017. Т. 25, № 4 (98). С. 23–41.
2. Боулби Д. Создание и разрушение эмоциональных связей: руководство практического психолога. М.: Канон+, 2025. 272 с.
3. Василюк Ф. Е. Психология переживания. Санкт-Петербург: Питер, 2024. 435 с.
4. Варга А. Я., Драбкина Т. С. Системная семейная психотерапия. Краткий лекционный курс. СПб.: Речь, 2001. 144 с.
5. Ворден В. Консультирование и терапия горя. Пособие для специалистов в области психического здоровья. 5-е изд. М.: Центр психологического консультирования и психотерапии, 2020. 329 с.
6. Гасанова П. Г., Шведов М. Ш. Проблема «горевания» на современном этапе развития психологии // Современная образовательная среда: теория и практика. Чебоксары: Интерактив плюс, 2018. С. 95–98.
7. Дерюгин А. А. Оказание психологической помощи при переживании утраты: точки фокуса внимания психолога // Диалог. 2022. № 3. С. 36–48.
8. Заманаева Ю. В. Переживание утраты близкого как процесс изменений во внутреннем мире личности: автореф. дис. … канд. психол. наук. СПб., 2004. 20 с.
9. Карабанова О. А. Семейное психологическое консультирование — теория, практика, образование // Национальный психологический журнал. 2010. № 1 (3). С. 104–107.
10. Ковалевская А. А. Психологические особенности переживания горя и утраты // Гуманитарные науки (г. Ялта). 2020. № 1 (49). С. 130–136.
11. Козырева В. В., Николаева О. Ю. Особенности переживания утраты супруга женщинами разных возрастных категорий // Вестник университета. 2023. № 3. С. 195–200.
12. Космински Ф. С., Джордан Д. Р. Терапия горя, основанная на привязанности. Руководство для практикующих специалистов. М.: Диалектика, 2022. 336 с.
13. Кюблер-Росс Э. О смерти и умирании. М.; Киев: София, 2001. 316 с.
14. Олифирович Н. И., Велента Т. Ф. Практика семейной психотерапии: системно-аналитический подход. 2-е изд. М.: Академический проект, 2018. 355 с.
15. Сидорова В. Ю. Четыре задачи горя // Журнал практической психологии и психоанализа. 2001. № 1–2. С. 18–22.
16. Сирота Н. А., Видерман Н. С., Ялтонский В. М. Психологические аспекты горевания // Паллиативная медицина и реабилитация. 2022. № 1. С. 42–48.
17. Спиженкова М. А., Арпентьева М. Р. Психотерапия в работе с пациентами, переживающими острое горе // Омский психиатрический журнал. 2017. № 4 (14). С. 20–29.
18. Черников А. В. Системная семейная терапия: интегративная модель диагностики. М.: Независимая фирма «Класс», 2001. 202 с.
19. Эйдемиллер Э. Г., Никольская И. М. Семейная психотерапия и клиническая психология семьи // Российский семейный врач. 2005. Т. 9, № 2. С. 16–21.
20. Barboza J., Seedall R., Neimeyer R. Meaning Co-Construction: Facilitating Shared Family Meaning-Making in Bereavement // Family Process. 2021. URL: https://doi.org/10.1111/famp.12671
21. Breen L., Szylit R., Gilbert K., Macpherson C., Murphy I., Nadeau J., Silva D., Wiegand D. Invitation to grief in the family context // Death Studies. 2019. № 43. P. 173–182.
22. Clasen L., Mackrill T. How Children Experience the Outcomes of a Family-Based Grief Intervention // Omega. 2025. URL: https://doi.org/10.1177/00302228251338552
23. Falk M., Salloum A., Alvariza A., Kreicbergs U., Sveen J. Outcomes of the grief and communication family support intervention on parent and child psychological health and communication // Death Studies. 2020. № 46. P. 1750–1761.
24. Harrop E., Morgan F., Longo M. et al. The impacts and effectiveness of support for people bereaved through advanced illness: A systematic review and thematic synthesis // Palliative Medicine. 2020. № 34. P. 871–888.
25. Klass D., Silverman P. R., Nickman S. Continuing bonds: New understandings of grief. Taylor & Francis, 1996. 376 p.
26. Martin T. L., Doka K. J. Men don’t cry… women do: Transcending gender stereotypes of grief. Psychology Press, 2000. 188 p.
27. Neimeyer R. A. Meaning Reconstruction & the Experience of Loss. New York: American Psychological Association, 2001. 359 p.
28. Olson D. H. Circumplex Model of Marital and Family Systems // Journal of Family Therapy. 2000. Vol. 22, № 2. P. 144–167.
29. Prigerson H. G. et al. Validation of the new DSM-5-TR criteria for prolonged grief disorder // World Psychiatry. 2021. Vol. 20, № 1. P. 96–106.
30. Stroebe M., Schut H. The dual process model of coping with bereavement: Rationale and description // Death Studies. 1999. Vol. 23, № 3. P. 197–224.
31. Stroebe M., Schut H. Family Matters in Bereavement // Perspectives on Psychological Science. 2015. № 10. P. 873–879.
32. Walsh F. Family resilience: A framework for clinical practice // Family Process. 2003. Vol. 42, № 1. P. 1–18.
33. Yıldırım Ö., Çelikkol A. Family Resilience In The Face Of Grief And Loss: A Systematic Review // Humanistic Perspective. 2025. URL: https://doi.org/10.47793/hp.1608181
34. World Health Organization. Global Health Estimates: Life expectancy and leading causes of death and disability. URL: https://www.who.int/data/gho/data/themes/mortality-and-global-health-estimates