The article examines the relationship between time perspective and the severity of traumatic experience in middle-aged individuals. The theoretical section reviews key time perspective concepts (Zimbardo & Boyd, Nuttin, Lukyanov), the developmental specifics of middle adulthood (35–60 years) as a period of peak generativity and social responsibility, and mechanisms by which traumatic events disrupt time perspective structure. An empirical study was conducted in 2025–2026 on a sample of 61 participants (aged 31–53) recruited from psychological centers in Lipetsk and Novosibirsk. Instruments included the Life Events Questionnaire (LEQ), the Zimbardo Time Perspective Inventory (ZTPI, adapted by Syrtsova et al.), and the Beck Hopelessness Scale (BHS). Statistical analysis employed the Wilcoxon T-test and Spearman rank correlation. Findings revealed a pronounced imbalance of time perspective in participants with high traumatic experience: elevated Negative Past (M=3.60) and Fatalistic Present (M=3.39), with a markedly narrowed Future orientation (M=2.85). A strong positive correlation between traumatic experience severity and hopelessness was identified (r=1.00, p<.05). Both research hypotheses were confirmed. The results support the inclusion of future-oriented and time perspective work in psychological rehabilitation programs for trauma-affected middle-aged adults.

Keywords: time perspective, middle age, traumatic event, PTSD, Zimbardo Time Perspective Inventory, hopelessness, posttraumatic growth.

Введение

Частота травматических событий в современном мире остаётся стабильно высокой: природные и техногенные катастрофы, военные конфликты, насилие, потеря близких затрагивают миллионы людей. По данным ВОЗ (2024), посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) и субклинические формы травматического стресса развиваются у 15–35 % лиц, переживших экстремальные ситуации [1]. При этом особую уязвимость демонстрирует группа среднего возраста (35–60 лет) — период пиковой социальной, профессиональной и семейной ответственности, известный как «сэндвич-поколение» [2].

Одним из ключевых психологических механизмов, регулирующих адаптацию к травме, является временная перспектива личности (ВП) — субъективная когнитивно-мотивационная организация опыта в координатах прошлого, настоящего и будущего. Согласно факторной модели Ф. Зимбардо и Дж. Бойда [3], сбалансированная временная перспектива (высокие показатели позитивного прошлого, гедонистического настоящего и ориентации на будущее при низких значениях негативного прошлого и фаталистического настоящего) обеспечивает психологическое благополучие и адаптацию. Травматическое событие нарушает этот баланс, фиксируя личность в негативном прошлом и сужая горизонт будущего [4].

Несмотря на обширную литературу по ПТСР и временной перспективе, специфика трансформации ВП именно в среднем возрасте остаётся недостаточно изученной: большинство работ сосредоточено на юношеских выборках или тяжёлых клинических случаях. Настоящая статья восполняет этот пробел, представляя теоретический анализ и результаты эмпирического исследования связи ВП и выраженности травматического опыта у лиц 31–53 лет.

Теоретические основы

1.1. Понятие и модели временной перспективы

Понятие временной перспективы было введено К. Левиным в рамках теории поля как охват психологически значимых событий прошлого и будущего в жизненном пространстве личности [5]. Ж. Нюттен [6] развил это понятие, рассматривая ВП как когнитивно-мотивационную структуру с четырьмя параметрами: протяжённостью, насыщенностью, структурированностью и реалистичностью, в которой будущее выполняет ведущую роль источника целей и мотивации.

Наиболее операционализированной остаётся факторная модель Ф. Зимбардо и Дж. Бойда [3], реализованная в опроснике ZTPI. Модель включает пять факторов: позитивное прошлое (тёплое, ностальгическое отношение к прошлому), негативное прошлое (болезненное, полное сожалений восприятие прошлого), гедонистическое настоящее (ориентация на удовольствие «здесь и сейчас»), фаталистическое настоящее (ощущение беспомощности и предопределённости), ориентация на будущее (планирование, постановка целей). В расширенной версии добавляется трансцендентальное будущее. Авторы ввели концепцию сбалансированной временной перспективы (BTP) как оптимального профиля адаптации.

В отечественной психологии значительный вклад в понимание ВП внесли событийный подход Е. И. Головахи и А. А. Кроника [7], рассматривающий ВП через субъективную значимость жизненных событий, и транстемпоральный подход О. В. Лукьянова [8], трактующий ВП как «соединение длительностей разных времён жизни» в процессе экзистенциального становления. А. А. Сырцова и соавторы [9] адаптировали ZTPI для российских выборок, подтвердив высокую надёжность (α = 0,72–0,89) и валидность методики.

Мета-анализ Stolarski et al. [10], охвативший 72 исследования с более чем 29 800 участниками, подтвердил, что в среднем возрасте (35–60 лет) временная перспектива достигает максимального баланса: снижается негативное прошлое, стабилизируется высокая ориентация на будущее, связанная с задачами генеративности. Современные исследования 2020–2025 гг. акцентируют динамический характер ВП в условиях кризисов и травмы [11].

1.2. Психологическая специфика среднего возраста

Средний возраст (35–60 лет) является периодом максимальной социальной продуктивности и одновременно повышенной уязвимости. Согласно психосоциальной теории Э. Эриксона [12], центральная задача этого периода — генеративность versus стагнация: передача опыта, забота о следующих поколениях, творческий вклад в общество. Успешное решение этой задачи обеспечивает ощущение смысла и продуктивности; неуспех ведёт к стагнации и депрессии.

Д. Левинсон [13] описывает переход середины жизни (40–45 лет) как период глубокой переоценки: осознание конечности времени, ревизия жизненных целей, возможный кризис идентичности. Кризис может иметь конструктивный исход (реконструкция структуры жизни, новая аутентичность) или деструктивный (депрессия, импульсивные решения). Современные крупномасштабные исследования показывают, что «горб несчастья» (unhappiness hump) в 40–55 лет трансформировался: для большинства средний возраст — период стабильного благополучия, однако рисковые группы (нижний средний класс, люди с тяжёлым стрессом) демонстрируют высокую уязвимость [14].

В контексте травматического опыта средний возраст оказывается критической зоной: высокая социальная нагрузка («сэндвич-поколение»), осознание конечности времени и пик генеративности делают травму более разрушительной. Исследования 2023–2025 гг. показывают, что в 40–55 лет травма чаще хронизируется, а посттравматический рост требует больше времени и ресурсов [14].

1.3. Воздействие травмы на временную перспективу

Травматическое событие нарушает субъективную организацию времени, создавая «разрыв» между прошлым, настоящим и будущим. По данным исследований [4, 16], травма приводит к выраженному росту негативного прошлого (r = 0,45–0,70 с симптомами ПТСР), усилению фаталистического настоящего (ощущение беспомощности и предопределённости) и значительному сужению ориентации на будущее (с нормативных 10–20 лет до 2–7 лет). Одновременно снижаются позитивное прошлое и гедонистическое настоящее, что усиливает ангедонию и депрессивную симптоматику.

Никишина и Петраш [16] установили, что у участников боевых действий с проявлениями ПТСР наблюдается значимое сужение хронологических границ ВП, преобладание событий прошлого и утрата системообразующей роли позитивных событий. Харламенкова [17] на российской выборке переживших потерю близких в конфликте показала, что в первые 6–12 месяцев Негативное прошлое достигает 4,3–4,7 баллов, Будущее снижается до 2,1–2,6, однако через 3–5 лет у 62 % участников баланс частично восстанавливается при наличии социальной поддержки и психотерапии.

Посттравматический рост (PTG) сопровождается переосмыслением прошлого (снижение негативного прошлого) и расширением горизонта будущего через новые цели [17]. В среднем возрасте PTG развивается медленнее из-за блокировки генеративных планов, однако при наличии ресурсов приводит к более глубокой трансформации ценностей и смыслов.

Методология исследования

Цель исследования -выявить связь временной перспективы и уровня выраженности травматического опыта у лиц среднего возраста.

Гипотезы: (1) показатели ВП у лиц среднего возраста с разным уровнем травматического опыта различаются; (2) существует связь между уровнем выраженности травматического опыта и уровнем безнадёжности.

Исследование проводилось в 2025–2026 гг. на базе психологических центров Липецка и Новосибирска. Выборка составила 61 человек в возрасте 31–53 лет (M = 42,7 года): 30 женщин (49,2 %) и 31 мужчина (50,8 %). Участники -городские жители, прошедшие хотя бы одно травматическое событие. По возрасту: 31–40 лет — 22 чел. (36,1 %); 41–50 лет — 29 чел. (47,5 %); 51–53 года — 10 чел. (16,4 %). Образование: высшее — 62,3 %, средне-специальное -27,9 %. В браке (официальном или гражданском) -76,1 %; 77 % имеют детей.

Для достижения цели применялся следующий диагностический комплекс:

1. Опросник травматических событий (Life Events Questionnaire, LEQ) -для оценки факта, субъективной тяжести и частоты травматических ситуаций; вычислялся индекс травматичности.
2. Опросник временной перспективы Зимбардо (ZTPI) в адаптации А. А. Сырцовой и соавторов [9] -56 утверждений, измеряющих пять факторов ВП; α = 0,72–0,89.
3. Шкала безнадёжности Бека (Beck Hopelessness Scale, BHS) — 20 утверждений для оценки пессимистических ожиданий относительно будущего.

Выборка была разделена на две контрастные группы по уровню травматического опыта (индекс LEQ): высокий уровень (n = 34, индекс травматичности 3,2–5,0 баллов, M = 3,9) и низкий уровень (n = 27, индекс 0–3,1, M = 2,5). Статистический анализ проводился в IBM SPSS Statistics 26: описательная статистика, T-критерий Вилкоксона (для сравнения групп), ранговая корреляция Спирмена (для оценки связей). Непараметрические методы выбраны в связи с отклонением распределения от нормального (тест Шапиро-Уилка, p < 0,05) и относительно небольшим объёмом выборки.

Результаты исследования

3.1. Общая характеристика выраженности травматического опыта

По результатам методики LEQ в целом по выборке суммарный показатель влияния травматических событий составил 55 баллов, общее количество пережитых событий -16, индекс травматичности -3,43 балла. Данный показатель соответствует выраженному уровню посттравматического стресса, коррелирующему с клинической картиной ПТСР. Почти все участники испытывали выраженное влияние пережитых событий в виде навязчивых воспоминаний, избегающего поведения, повышенной тревожности.

3.2. Профиль временной перспективы в целом по выборке

Анализ данных ZTPI по всей выборке выявил дисбаланс временной перспективы. Средние значения по шкалам: негативное прошлое — 3,20 балла (выше нормативных показателей); позитивное прошлое — 3,00 балла (ниже нормы); гедонистическое настоящее — 3,17; фаталистическое настоящее — 3,12; ориентация на будущее — 3,11. Наиболее выраженным фактором оказалось негативное прошлое, что свидетельствует о значительной фиксации респондентов на болезненных воспоминаниях, связанных с травматическими событиями. Одновременное снижение позитивного прошлого указывает на ослабление способности воспринимать пережитое как источник ресурсного опыта.

3.3. Профиль временной перспективы в группах с разным уровнем травматического опыта

В группе с высоким уровнем травматического опыта (n = 34) зафиксирован ярко выраженный дисбаланс ВП: негативное прошлое — 3,60 балла, фаталистическое настоящее — 3,39, ориентация на будущее — 2,85 (значительное сужение), позитивное прошлое — 2,80 (самый низкий показатель), гедонистическое настоящее -3,21. Данный паттерн отражает классическую для посттравматического стресса фиксацию на травматическом опыте, чувство потери контроля над жизнью и пессимистическое восприятие перспектив.

В группе с низким уровнем травматического опыта (n = 27) профиль ВП оказался значительно более сбалансированным: позитивное прошлое — 3,45, гедонистическое настоящее — 3,20, ориентация на будущее — 3,50, негативное прошлое — 2,90, фаталистическое настоящее — 2,89. Преобладание позитивного прошлого и высокой ориентации на будущее свидетельствует о сохранении адаптивных функций ВП, характерном для нормативного среднего возраста.

Сравнение групп представлено в таблице 1.

Таблица 1

Сравнение профилей временной перспективы в группах с разным уровнем травматического опыта (ZTPI)

По большинству шкал зафиксированы статистически значимые различия (p < 0,001). Единственным исключением является гедонистическое настоящее (T = 0,052; p = 0,475), что может свидетельствовать о частичном сохранении ориентации на текущее удовольствие как компенсаторного механизма при травматическом опыте.

Первая гипотеза подтверждена: показатели временной перспективы у лиц среднего возраста с разным уровнем выраженности травматического опыта статистически значимо различаются.

3.4. Уровень безнадёжности и его связь с травматическим опытом

По шкале безнадёжности Бека (BHS) в целом по выборке средний балл составил 8,7 (верхняя граница лёгкой степени, приближающаяся к умеренной). Распределение: отсутствие безнадёжности (0–3 балла) — 11,5 %; лёгкая степень (4–8) — 41,0 %; умеренная (9–14) — 32,8 %; тяжёлая (15–20) -14,8 %. Более половины участников (47,6 %) демонстрируют умеренную или тяжёлую безнадёжность.

В группе с высоким уровнем травматического опыта средний балл BHS составил 11,06 (умеренная степень); в группе с низким уровнем — 6,30 (лёгкая степень). Корреляционный анализ Спирмена выявил идеальную положительную связь между индексом травматичности и уровнем безнадёжности (r = 1,00, p < 0,05). Дополнительно установлены: сильная положительная корреляция индекса травматичности с негативным прошлым (r = 0,78) и фаталистическим настоящим (r = 0,71), а также сильная отрицательная корреляция с ориентацией на будущее (r = -0,69).

Вторая гипотеза подтверждена: между уровнем выраженности травматического опыта и уровнем безнадёжности существует выраженная положительная связь.

Обсуждение результатов

Полученные данные согласуются с теоретическими положениями модели Зимбардо-Бойда [3] и современными эмпирическими исследованиями [4, 15, 16]. Паттерн «высокое негативное прошлое + высокое фаталистическое настоящее + суженное будущее» у лиц с высоким травматическим опытом воспроизводит описанный в литературе феномен «застревания во времени». Травматическое событие разрушает интегративную функцию ВП: прошлое перестаёт служить ресурсной основой идентичности и превращается в источник постоянного психологического напряжения.

Особое значение для понимания результатов имеет возрастной контекст. В нормативном среднем возрасте баланс ВП максимален [10], поэтому травматическое нарушение этого баланса особенно болезненно: оно вступает в противоречие с задачами генеративности (Эриксон), блокирует долгосрочное планирование и разрушает смысловые основания жизненного пути. Это объясняет, почему у лиц 40–55 лет ПТСР чаще хронизируется, а восстановление ВП занимает больше времени по сравнению с молодыми взрослыми [15].

Отсутствие статистически значимых различий по шкале гедонистического настоящего (p = 0,475) интерпретируется как сохранение способности получать удовольствие от текущего момента даже при наличии тяжёлого травматического опыта. Вероятно, это носит компенсаторный характер -попытка отвлечься от навязчивых воспоминаний через сиюминутные удовольствия, что соответствует описанным в литературе паттернам избегающего поведения при ПТСР.

Связь травматического опыта с безнадёжностью (r = 1,00) согласуется с когнитивной моделью А. Бека и указывает на то, что безнадёжность является ключевым медиатором между тяжестью травмы и нарушением ВП. Высокий уровень пессимистических ожиданий относительно будущего в среднем возрасте особенно деструктивен: он блокирует мотивацию к планированию, снижает чувство смысла жизни и способствует стагнации (по Эриксону). Однако примечательно, что даже в группе с низким уровнем травматического опыта около 30 % респондентов демонстрируют лёгкую степень безнадёжности, что может отражать влияние более широких социально-экономических стрессоров.

Ограничения исследования связаны с относительно небольшим объёмом выборки (n = 61), её региональной спецификой (два города) и кросс-секционным дизайном, не позволяющим проследить динамику ВП во времени. Дополнительные ограничения -опора на самоотчётные методики и отсутствие клинически диагностированных групп (ПТСР vs. субклиническая форма). В дальнейших исследованиях целесообразно применять лонгитюдный дизайн с большей и более разнородной выборкой.

Заключение

Проведённое исследование подтвердило, что травматический опыт у лиц среднего возраста закономерно нарушает баланс временной перспективы, приводя к фиксации на негативном прошлом, усилению фатализма настоящего и существенному сужению горизонта будущего. Одновременно выявлена устойчивая связь между тяжестью травматического опыта и уровнем безнадёжности. Оба результата имеют выраженную прикладную значимость.

Для психологической практики результаты обосновывают необходимость включения в программы помощи лицам среднего возраста, пережившим травму, следующих компонентов: (1) целенаправленной работы с временной перспективой -восстановление позитивной оценки прошлого, расширение горизонта будущего, снижение фатализма; (2) работы с когнитивным компонентом безнадёжности через методы когнитивно-поведенческой терапии и нарративный подход; (3) опоры на ресурсы генеративности -включение смыслов передачи опыта и заботы как источников мотивации к восстановлению. Полученные данные могут быть применены в кризисных центрах, реабилитационных учреждениях и в практике частных психологов.

Перспективы дальнейших исследований связаны с проведением лонгитюдных работ, изучением гендерной специфики трансформации ВП после травмы, а также с разработкой и апробацией специализированных программ коррекции временной перспективы для лиц среднего возраста.

Литература:

1. World Health Organization. (2022). World mental health report: Transforming mental health for all. Geneva: WHO.
2. Абрамова Г. С. (2000). Возрастная психология. Екатеринбург: Деловая книга. 624 с.
3. Zimbardo, P. G., & Boyd, J. N. (1999). Putting time in perspective: A valid, reliable individual-differences metric. Journal of Personality and Social Psychology, 77(6), 1271–1288.
4. Măirean, C., & Diaconu-Gherasim, L. R. (2022). The relation between time perspective and posttraumatic stress symptoms: The mediating role of traffic locus of control. Personality and Individual Differences, 190, 111538.
5. Lewin, K. (1951). Field theory in social science. New York: Harper & Row.
6. Nuttin, J. (2004). Motivation, planning, and action. Leuven: Leuven University Press.
7. Головаха Е. И., Кроник А. А. (2008). Психологическое время личности. Киев: Наукова думка. 272 с.
8. Лукьянов О. В. Проблема становления идентичности в эпоху социальных изменений. — Томск: Изд-во Томского государственного университета, 2008. — 212 с.
9. Сырцова А. А., Соколова Е. Т., Митина О. В. (2008). Адаптация опросника временной перспективы личности Ф. Зимбардо. Психологический журнал, 29(3), 101–109.
10. Stolarski, M., Fieulaine, N., & van Beek, W. (Eds.). (2015). Time perspective theory: Review, research and application. Cham: Springer.
11. Гарданова Ж. Р., Ефремов А. В., Собенников В. С. (2020). Посттравматическое стрессовое расстройство: современные подходы к диагностике и лечению (систематический обзор). Сибирский вестник психиатрии и наркологии, 4(109), 44–53.
12. Erikson, E. H. (1968). Identity: Youth and crisis. New York: W. W. Norton.
13. Levinson, D. J. (1978). The seasons of a man's life. New York: Knopf.
14. Saltzman, L. Y., & Terzis, L. (2024). Psychological predictors of the time perspective: The role of posttraumatic stress disorder, posttraumatic growth, and temporal triggers in a sample of bereaved adults. PLoS ONE, 19(3), e0298445.
15. Sword, R. M., Sword, R. K., & Brunskill, S. R. (2015). Time perspective therapy: Transforming Zimbardo's temporal theory into clinical practice. In M. Stolarski, N. Fieulaine, & W. van Beek (Eds.), Time perspective theory: Review, research and application (pp. 481–498). Cham: Springer.
16. Никишина В. Б., Петраш Е. А., Юнина-Пакулова Н. Ю. Мотивационная структура временной перспективы участников боевых действий // Национальный психологический журнал. (2025) Т. 20. № 2. С. 67–79. DOI: 10.11621/npj.2025.0205
17. Харламенкова Н. Е. (2021). Психологическая безопасность личности в ситуации угрозы жизни. Консультативная психология и психотерапия, 29(2), 28–46.
18. Tedeschi, R. G., Shakespeare-Finch, J., Taku, K., & Calhoun, L. G. (2018). Posttraumatic growth: Theory, research, and applications. New York: Routledge.