3. Особенности перевода реалий, употреблённых Х. Лофтингом

На данном этапе исследования требовалось выяснить, какие возможности перевода реалий использовал каждый переводчик — Л. Хавкина, Ю. Муравьёва, Б. Давыдова и В. Нижник. Они были представителями разных исторических эпох. Поэтому мы изучали и сравнивали переводы с учётом их языковых картин мира, фоновых знаний их современников, включая колорит времени и культуры. При этом особое внимание мы обращали на переводческие стратегии.

Особенности перевода языковых реалий. Языковые реалии — это устойчивые лексические единицы в словарном составе переводимого языка, которые отражают временной и местный колорит и имеют особую семантическую структуру. Они обслуживают сферу повседневного общения. К ним относятся обращения, имена собственные, топонимы, фразеологические обороты, идиомы, аббревиатуры, междометия, лексические единицы религиозного характера.

Личное имя героя в ономастиконе художественного произведения играет очень важную роль. Настолько важную, что однажды один автор купил имена своих будущих персонажей у другого[2]. Антропонимы отражают сущность персонажей. П.Флоренский считал имена «особым мышлением писателя», где одно только имя представляет героя так, что мы сразу видим все его индивидуальные черты [4]. Систему говорящих имён мы находим и в повести Хью Лофтинга «The Story of Doctor Dolittle».

Начнём с главного героя. John Dolittle был переведен как Джон Дулитль (Хавкина), Джон Дулитл (Муравьёва), Джон Дулиттл (Давыдова). Все авторы выбрали один способ перевода — транскрипцию. Однако имеются различия в фонематическом оформлении антропонима. Как видно из примеров, Хавкина предпочитает палатализованный согласный звук на конце слова — Дулитль , а Муравьёва и Давыдова — веляризованный. Кроме того, Давыдова оставляет удвоенную букву т в фамилии доктора. Сохраняя иноязычную окраску, авторы не раскрывают семантику слова — do little (делать малое) — не придумывают неологизм типа Айболит . К тому же имя Джон ничего не говорит русскому читателю, кроме того, что его носит англичанин. Между тем, это самое что ни на есть английское имя. Английский John — это русский Иван [3], но со своей историей. С этим именем связан:

1. персонифицированный образ Британии (от John Bull — патриот, свободный мелкий землевладелец; простой, со здравым смыслом);
2. символ стойкости и упорства (от John Barleycorn — Джон Ячменное Зерно, персонаж широко известной английской народной песни);
3. твёрдый в своих убеждениях христианин (благодаря библейским именам John the Baptist и John the Evangelist имя John стало очень популярным [1]);

Все перечисленные национальные характеристики Джона в той или иной степени присущи и доктору Дулиттлу. Это так называемые фоновые знания, понятные для англичанина. Они остались невыраженными в переводе.

Аналогичная картина с другим персонажем — Trevelyan — мальчиком-рыбаком, освобождённым доктором из пиратского плена. Хавкина использовала для перевода его имени «свою» транслитерацию — Тревелиан , Муравьёва и Давыдова — «свои» транскрипции: Тревельен и Тревелин . Структура и семантика английского антропонима — Trevel + yan — недвусмысленно указывает на Travel + ian . С помощью суффикса ian образуются существительные, обозначающие профессию ( librarian , historian ). Другой компонент фамилии ( travel ) означает « путешествовать ». Таким образом, получается, что Trevelyan — это аптроним (говорящая фамилия), указывающий на образ жизни (поведение) персонажа . Этот дополнительный смысл английского имени остался невыраженным в переводах, где оно не вызывает подобных ассоциаций у русскоязычного читателя.

В отличие от просторечного имени John имя Ermintrude носили королевские особы средневековой Европы (жёны королей, например, Людовика II Заики или Карла II Лысого) и многие франко-германские вельможи того времени. Само слово имеет древнегерманское происхождение: ermin — «whole, universal» и trut — «beloved, dear», т. е. «всеми любимая» [8]. В английской ономастике это слово осталось в усеченном виде Irma (знатная). В своей книге Лофтинг употребляет имя Ermintrude как прямую аллюзию на знатность. Вот почему в его повести это имя носит именно королева. Но в восприятии русскоязычного читателя — это просто экзотическое имя. Для нас подобной коннотацией обладало бы, скажем, имя Елизавета. Такой вариант никого из переводчиков не устроил. Хавкина и Муравьёва использовали способ транслитерации при переводе её имени — Эрминтруда. Давыдова и Нижник и вовсе сделали королеву безымянной для русского читателя, вероятно, решив, что, коль у короля нет имени в оригинале, то пусть его не будет и у королевы. Таким образом, мы имеем очередной пример сужения герменевтического круга имени (т. е. частичной потери смысла) при переводе чужой ономастики, связанной с фоновыми знаниями носителей конкретного языка.

Своё «законное место» в ономастическом пространстве произведения занимает имя пса Jip . Для соотечественников Х.Лофтинга это была общеупотребительная кличка собаки. Кроме того, для английских читателей Jip — это прецедентное литературное имя. Взять хотя бы роман «Дэвид Копперфильд»[4] Ч.Диккенса. Из него мы узнаём и этимологию слова: Jip от Gyp (сокращенно от Gypsy — цыган). Кстати, в Англии XIX века Jip — это университетский сленг для указания на слугу, который сопровождает студента [8]. Очевидно, что это имя с «историей» в оригинале и без таковой в переводе: у всех авторов — Джип . Для современников Муравьёвой и Давыдовой джип — это внедорожник[5], автомобиль повышенной проходимости [6]. Возможно, единицы из них знакомы со сказкой Джанни Родари « Джипвтелевизоре [6]». Других ассоциаций нет. Образ имени остался не раскрытым.

Совершенно оправданной, на наш взгляд, выглядит транслитерация имени главаря пиратов Ben Ali — Бен-Али . Ben ( or Bin ) — «son of»; Ali — распространённое в арабских странах и мусульманском мире имя [1]. Имя Ali носит отрицательный коннотированный оттенок благодаря реминисценциям популярной арабской сказки « Али-Баба и 40 разбойников », известной европейским народам с XVIII века. Поэтому в силу общеевропейского культурного наследия придуманное Лофтингом имя (аллюзия: Ben Ali of Barbary — сын Али-Бабы ) вызывало, вполне вероятно, аналогичные ассоциации читателей христианских стран.

Удачной переводческой находкой мы считаем стилизованное на восточный манер имя принца Бед-Окур (неологизм, перевод Давыдовой), в оригинале — Bumpo , авторский намёк на английскую идиому abump on a log (тупой человек). Сопоставляя образ и имя принца, снова и снова убеждаешься, что случайных имён в повести нет. Семантика имени, придуманного Давыдовой, передаёт характер персонажа (бедокур), а графика — иноземный колорит. Для сравнения другие переводы — Бумпо (транслитерация, Хавкина) и Бампо (транскрипция, Муравьёва) — мало что говорят русскоязычному читателю, несмотря на то, что есть другой литературный герой с таким же именем[7], но это два абсолютно разных типажа.

Особый интерес в плане перевода вызывают звукоподражательные слова. Например, имя совы Too-Too . Кстати, английское слово «сова» — owl [aul] — само является ономатопоэтическим [8], напоминающим крик филина. Тогда как [tutu] больше похоже на крик болотной совы, чем, собственно говоря, и воспользовался Хью Лофтинг. Однако в русской транскрипции « ту-ту » больше ассоциируется с поездом, а не с криком совы. Поэтому в отличие от Хавкиной, у которой имя совы — Ту-Ту, Муравьёва и Давыдова предпочли соответственно Гу-Гу и Бу-Бу . Причём, избегая ложных друзей переводчика, Муравьёва выбирает примарно (т. е. фонетически) мотивированный ономатоп, который, действительно, имитирует крик ( гу-гу ) одного из видов сов — бородатой неясыти! Но в прагматическом плане между Гу-Гу и Бу-Бу нет абсолютно никакой разницы.

Для наречения других своих персонажей Х.Лофтинг прибегает к парономазии ( Gub-Gub от grub — еда, Chee-Chee от cheer — с огоньком, весёлая), логической или пространственной метонимии ( Dab-Dab , утка, от dab — клевок, Polynesia , попугай, от региона в Тихом океане, который богат видовым разнообразием попугаев). Интересный подход к передаче этих имён собственных на русский язык осуществили Давыдова и Нижник. Они взяли русские ономатопоэтические слова, обозначающие животных, Хрю-Хрю и Кря-Кря и образовали при помощи прибалтийско-финского суффикса — kki свои собственные окказионализмы-ономатопеи: Хрюкки и Крякки . Хавкина и Муравьёва при переводе этих имён использовали либо транскрипцию, либо транслитерацию: Гёб-Гёб , Дэб-Дэб (Хавкина) и Габ-Габ, Даб-Даб (Муравьёва). В данном случае следует констатировать, что перевод Давыдовой является наиболее прагматичным и адекватным для русскоязычного читателя. Русский компонент хрю передаёт семантику имени, а прибалтийско-финский суффикс кки — иноземный колорит.

Обязательным компонентом диалогического текста являются обращения. Исследуемый текст оригинала и его русскоязычные версии не отличаются особым разнообразием в плане обращений. Животные, обращаясь к Дулиттлу, говорят « doctor ». Доктор называет животных по именам или « my friends ». Тем не менее, в тексте есть обращения, которые вызывают исследовательский интерес.

Так, читая диалог между доктором и львом, мы обнаруживаем типичное для англичан обращение: « Do you dare to ask me, Sir ?» he said, glaring at the Doctor » (гл.8). Sir — английское вежливое обращение к мужчине, обычно к лицу, стоящему выше в социальной иерархии. Оно имеет узуальный характер и выполняет вокативную функцию. Вот как его перевели разные авторы:

– Л.Хавкина : «Вы осмелились звать меня, Милостивый Государь ?» (функциональный аналог)

– Ю. Муравьёва : «Вы осмелились обратиться ко мне, сэр ?» (транскрипция)

– Б. Давыдова : «Как смеешь ты, человек , тревожить меня?» (генерализация, эмфатизация)

Сопоставительный анализ перевода слова « sir » показывает, что имеются различия в переводческих подходах, которые, в свою очередь, меняют тональность повествования. Муравьёва придерживается нейтрального стиля, используя транскрибированное сэр . И лев у неё получается английским и галантным. Давыдова и Нижник используют сниженный стиль и фамильярный регистр общения, употребляя слово « человек ». У них, наоборот, лев — высокомерный и грубый. Хавкина прибегает к возвышенному стилю, характерному эпохе переводчика. Милостивый государь в речевом этикете XIX — начала XX в. — это форма официального и учтивого обращения к мужчине. И лев выглядит русским интеллигентом. Сейчас это обращение было бы анахронизмом. И в устах льва оно имело бы издевательский подтекст. Таким образом, каждый переводчик увидел по-своему натуру льва в произведении Лофтинга и, находясь в синхронной ему языковой картине мира, перевёл по-своему английское обращение « sir ».

Несмотря на разные способы перевода, Хавкина и Муравьёва сделали его адекватным для своих современников, сохранив стиль оригинала. Давыдова и Нижник изменили иллокутивную силу высказывания, употребив обращение с отрицательной коннотацией (в данной фразе явно подразумевается — ничтожный человек !). В результате творческого вмешательства переведённая реалия породила новый контекст, отличный от контекста подлинника.

Самой многочисленной в данном тексте группой являются оценочно-характеризующие обращения. В повести они выражены словами разговорного стиля, который имеет двойственный характер: с одной стороны, ему присущи эмоциональность и экспрессивность, с другой — ритуализованность, клишированность, т. е. использование того или иного обращения обуславливается коммуникативно-прагматическим контекстом ситуации общения (например, эвфемизмы / дисфемизмы , употребляемые коммуникантами для сглаживания / обострения разногласий или характеристик).

Большинство таких ситуаций описывают словесную перепалку между героями повести. Например, когда пираты обнаруживают, что их корабль стал тонуть и преследование доктора Dolittle и его экипажа уже невозможно, один из пиратов начал отрицать очевидное, говоря, что, если бы корабль тонул, то с него побежали бы крысы. На что Jip злорадно отреагировал: « You great duffers , there are no rats there to leave! They left two hours ago !»(гл.15) Это можно перевести так: « Вы, олухи царя небесного! Они сбежали два часа назад! » Данное оценочно-характеризующее обращение было переведено следующим образом:

– Л.Хавкина : « Эй вы, жулики! »

– Ю.Муравьёва : « Вы, безмозглые тупицы? »

– Б.Давыдова : « Медузы безмозглые! »

Согласно Оксфордскому словарю английского языка слово « duffer » происходит от шотландского « dowfart » и означает « an incompetent or stupid person » (глупый человек). В других словарях есть и другие значения: дурень, простофиля, тупица, неумеха. Х.Лофтинг использует усилительный эпитет « great » для выражения степени глупости пиратов. Это осталось невыраженным у Хавкиной. Она не только опускает перевод эпитета, но и английскому обращению подбирает слово, относящееся к иному лексико-семантическому полю, т. к. объектом кодирования её лексемы является не глупость (как у Лофтинга), а обман , что идёт вразрез с контекстом. Другие переводчики одинаково выбирают усилительный эпитет « безмозглые », но предпочитают разную номинацию основного понятия: Муравьева останавливается на разговорном слове « тупица », Давыдова предпочитает метафору, превращенную в плеоназм: у медузы, как известно, нет мозга. Но звучит красиво.

Таким образом, наименее экспрессивный перевод данной реалии дан у Л.Хавкиной, что в целом соответствует её переводческой стратегии. Вместе с тем, это и наименее удачный вариант перевода, поскольку слово « жулики », на наш взгляд, неуместно в данном контексте. Наиболее адекватный перевод сделала Ю.Муравьева, правда, изменив модус высказывания. Б.Давыдова и В.Нижник остаются в русле творческого одомашнивания, последовательно меняя при переводе образность текста подлинника.

В тексте оригинала наряду с узуальными обращениями встречаются окказиональные обращения. Они представляют собой эмоционально-оценочные апеллятивы, которые характеризируют коммуникантов.

Так, словесная перепалка между псом Jip и поросёнком Gub-Gub по поводу пропавшего моряка заканчивается нелестной характеристикой последнего: « That's all you know, you stupid piece of warm bacon ! » (гл.18) Это обращение было переведено следующим образом:

– Л. Хавкина : «Что ты понимаешь, глупый кусок топлёного сала! »

– Ю. Муравьёва : «Да что ты понимаешь, идиотская ветчина на ножках! »

– Б. Давыдова : «Ты уж прости меня, Хрюкки, но ты годишься только на ветчину ».

Лингвистический анализ данных вариантов перевода показывает, что все авторы прибегли к трансформационному переводу, произведя определённые лексические замены. При этом два последних варианта получились с грамматической модификацией. Причём, Б.Давыдова и В.Нижник заменили обращение простым повествовательным предложением.

Сначала разберём обращение из текста оригинала. Во-первых, это эмоционально-оценочное обращение с пейоративной оценкой. Такое обращение имеет место между близко знакомыми, часто равными по статусу коммуникантами, или же говорящий чувствует свое превосходство. Во-вторых, это распространенное обращение с бинарной структурой: stupid piece (характеристика), где stupid — усилительный эпитет, и warm bacon (образ), где warm — уточнительный эпитет. В представлении Лофтинга warm bacon — нечто противное, неприятное, piece — противопоставление целому , со значением незначительный или даже ничтожный . Признак « ничтожный » выражен с помощью метонимии, а признак « противный » — метафорой. И вот получается такая семантика обращения: тупое, ничтожное и противное существо. Это первый смысловой план. Второй, контекстуальный, план заключается в слове bacon — копченая свиная грудинка. Gub-Gub — это поросёнок сейчас, а завтра — это бекон, то есть еда для того же Джипа . Выходит, что это не только оскорбительное, но и довольно циничное сравнение в устах Джипа , для которого поросёнок — старый друг! Даже о пиратах, грабящих и убивающих моряков, никто в повести не говорил в подобном тоне! Это очень сильное оскорбление. Это мог сказать только циник до мозга костей, каковым Джип , конечно, не является. Поэтому это обращение — грубая писательская ошибка!

Ни один из авторов не заметил эту ошибку, передав, с той или иной точностью, цинизм и уничижительное отношение, выраженное в обращении. Вероятно, в данном случае переводчики не задумывались над цельностью образа Джипа и его ролью в повести. При качественном филологическом анализе текста опытный переводчик должен «исправить» авторскую ошибку. Это, во-первых. Во-вторых, нужно иметь в виду и то, что книга предназначена детям. Поэтому, перевод мог бы звучать примерно так: «Что ты понимаешь, свинья в ермолке! » Так говорят про того, кто ведёт себя как зазнайка, не имея на то никаких оснований. Это был бы контекстуальный эквивалент, сохраняющий прагматику высказывания. Jip просто осадил бы бестолкового Gub-Gub , не употребляя неуместных оскорблений в адрес простоватого поросёнка, вина которого только в том, что тот усомнился в способности пса найти пропавшего в Атлантике моряка с помощью его чуткого носа !

Таким образом, особенностью данных вариантов перевода языковой реалии является ошибка не лингвистического, а так называемого иконического характера, связанная с системой образов переводимого произведения.

Особое внимание при переводе уделяется топонимам. Прежде всего, это связано с их этимологией, структурой, внутренней формой, характеристикой входящих в него элементов и даже игрой слов, зафиксированных традицией исследуемого языка, а также скрытым подтекстом, присущим менталитету данного писателя. Раскрыть скрытый смысл топонима (комонима, астионима) — непростая переводческая задача. Исследуемые тексты переводов показывают, какое решение нашёл каждый из переводчиков.

Начать следует с места, где жил доктор Дулиттл — Puddleby-on-the-Marsh ( puddle — грязь, суффикс bȳ (др.сканд.) — поселение, marsh — болото, т. е. Грязное поселение у болота). Безусловно, это придуманное Лофтингом название, авторский окказионализм. Этот астионим был переведен тремя разными способами: семантическим неологизмом ( Грязеводск ), транскрипцией с освоением ( Паддлеби-на-Марше ), полукалькой ( Паддлеби-на-Болоте ).

Грязеводск — семантический неологизм Л. Хавкиной, образованный способом онимизации апеллятива, т. е. перевода имени нарицательного в имя собственное: грязь (нар.) + водск = Грязеводск (соб.). Иначе говоря, в структуре двучленного ойконима выделяются индикатор топонимического класса или топоформант («водск», селение у воды) и элемент-дифференциатор (грязь). Отметим, что по этой модели образован целый ряд ойконимов (астионимов), обозначающих русские наименования городов: Кисловодск, Беловодск, Красноводск, Железноводск, Светловодск. Это яркий пример доместикации перевода наряду с лингвистической стратегией, выявленной нами у Л. Хавкиной. Это и неудивительно, поскольку переводчица жила в эпоху «топонимического переворота», когда переименовались города, сёла, улицы, площади, парки, причём далеко не всегда переименование было продиктовано идеологемами большевиков, а довольно часто это было стилистически мотивированной заменой, связанной с «неблагозвучностью» старого названия [2]. На наш взгляд, иноязычная неблагозвучность (Грязное поселение у болота) и стала основной причиной, по которой Л. Хавкина приняла такое переводческое решение.

Два других варианта перевода английского квазитопонима — Паддлеби-на-Болоте (Муравьёва) и Паддлеби-на-Марше (Давыдова и Нижник) — не передают семантику ойконима. Хотя у Муравьёвой есть привязка названия городка к его месторасположению (у болота), но не эксплицируется его характеристика, выраженная словом « Паддлеби » (грязное место). Б.Давыдова и В.Нижник ограничились простым транскрибированием, что совсем не характерно для них в данной работе.

Из вышесказанного следует, что Л. Б. Хавкина, по нашему мнению, нашла адекватный перевод английскому окказионализму, раскрыв по-своему структуру и внутреннюю форму топонима, правда, сделав при этом его «русским» в духе своей эпохи, и тем самым «пожертвовав» местным колоритом. Два других варианта оставили иноязычную окраску, «пожертвовав» семантикой. Следовательно, им не удалось передать русскоязычному читателю «шутливо-официальный» смысл топонима, что, конечно, меняет тональность и стиль данного отрывка повести. Такой подход свидетельствует о форенизации перевода реалий.

Однако Хавкина и Давыдова с точностью до наоборот подходят к переводу топонима, обозначающего поселение пиратов — Barbary : Берберия (транскрипция, Хавкина) и Сбродленд (семантический неологизм, Давыдова). Для современников Хавкиной и Лофтинга Берберия (иногда Барбария как у Муравьёвой) — общеевропейское географическое обозначение северо-западной Африки в XVII-XIX вв., связанное с процветавшим там пиратством [5], т. е. реальное, а не вымышленное место в Африке, которое имело дурную репутацию в Европе. В XX веке с появлением независимых африканских государств слово Берберия уходит из политического лексикона, и для современников Муравьёвой оно, совершенно точно, уже является историзмом . Не имея переводческого комментария, читатели книги Муравьёвой могут ассоциировать Барбарию с пиратами лишь по содержанию текста, утрачивая при этом всякую связь с конкретным местом (территорией современного Марокко). В свою очередь при переводе этой реалии Давыдова и Нижник развивают собственную модель сказки, где имена собственные — это эмоционально-экспрессивная лексика. Сбродленд — это гибрид, лексическое скрещивание русского существительного сброд (пренебр. разношерстная публика) и английского land (земля, страна): место для всякого отребья . Таким образом, в данном конкретном случае для Хавкиной важна точность перевода, отражающая историческую правду, для Муравьёвой — местный колорит, для Давыдовой — собственная система образов.

Другой любопытный пример перевода уже вымышленного топонима Jolliginki , страны, где правит король и королева Эрминтруда: Джолигинки (неполная транслитерация, Л. Хавкина), Джоллиджинкия (транскрипция с освоением , Ю. Муравьёва), Ума-Лишинго (семантический неологизм с эмфатизацией, Б.Давыдова, В.Нижник). Данный авторский окказионализм — это сложное слово, состоящее из jolly — весёлый, gink — чудак. По Хью Лофтингу Jolliginki — страна весёлых чудаков, именно так она описана в подлиннике, т. е. это — говорящий топоним. Ни вариант перевода Хавкиной, ни название Муравьёвой не раскрывают замысел автора. Функциональный аналог мы видим только у Б.Давыдовой и В.Нижник. Однако экспрессивно-окрашенное название Ума-Лишинго подразумевает умалишённых, а не весёлых чудаков, что, собственно говоря, несколько меняет стиль и тональность повествования. Кстати, Ума-Лишинго — гибридное слово (бленд), в состав которого входит название реально существующего южно-африканского города в государстве Мозамбик — Лишинга . Взяв африканский ойконим и добавив русский апеллятив ( ум ), авторы удачно обыграли семантику слова « умалишённый », придумав шутливый гибрид — Ума-Лишинго . Причём квазитопоним частично сохраняет аутентичное произношение. Это, безусловно, результат творческого перевода[8].

Итак, при переводе топонимов на русский язык каждый автор придерживается своей стратегии. Муравьёва все реалии транскрибирует. Хавкина чередует разные способы перевода. Давыдова и Нижник используют свои окказионализмы, значительно изменяя ономастикон оригинала.

Наиболее яркими и экспрессивными единицами перевода являются фразеологизмы, включающие идиомы, паремии, речевые штампы. Текст Хью Лофтинга богат пословицами и поговорками. Если изобразить все фразеологизмы оригинала на полотне, то может получиться не хуже, чем знаменитая картина Питера Брейгеля[9]. Несколько иначе дело обстоит с переводами. Их картины будут беднее, поскольку авторы опускали при переводе некоторые фразеологические единицы. Так, Хавкина пропустила ≈ 5 % от всех фразеологизмов подлинника, Муравьёва — ≈ 27 %, Давыдова и Нижник — ≈ 49 %. Из чего следует, что только Хавкина смогла найти функциональный аналог практически каждому фразеологизму оригинала. С одной стороны, это говорит о том, насколько трудно найти эквивалент фразеологической единицы в переводящем языке. С другой стороны, объясняет переводческие стратегии русскоязычных авторов.

В тексте повести мы встречаем авторские фразеологизмы. Например, образное выражение never lift your foot till you come to the stile (гл. 11) (дословно: не поднимай ногу, пока не дошел до ступенек ) при переводе было опущено Муравьёвой и Давыдовой. Хавкина использовала русскую пословицу: утро вечера мудренее . Данные фразеологизмы имеют различные метафорические образы и разные лексико-грамматические компоненты. На наш взгляд, это неравноценный перевод. В русском языке есть более подходящие фразеологизмы: не говори гоп, пока не перепрыгнешь и др. Это, во-первых. Во-вторых, имеется контекстуальное несоответствие. В оригинале речь идёт о преждевременной радости (вот бы лодка нашлась!), а в переводе — об отложенном решении (утром решим, нужна ли она).

Сопоставительный анализ показывает, что при переводе употреблённая Хавкиной пословица изменила контекст и, следовательно, общий смысл отрывка.

Фразеологизм « handsome is as handsome does » был переведен уже двумя авторами:

– Л.Хавкина : «… не по хорошему мил, а по милу хорош ».

– Ю.Муравьёва : «… с лица воду не пить ».

Принц Bumpo помогает доктору и его друзьям сбежать от злого короля, а взамен, по уговору, доктор «отбеливает» чернокожего принца, который мечтает понравиться Sleeping Beauty . После побега животные высмеивают наивного принца, которого обманули с «перекраской» кожи, но доктор говорит : «Still, he had a good heart», said the Doctor −«romantic, of course, but a good heart. After all, ` handsome is as handsome does .' (гл.12) В словаре мы находим объяснение этому фразеологизму: how one acts is more important than how one looks [7]. Важно не то, как он выглядит, а то, как он поступает. Доктор выделяет в принце главное качество — доброту, которая проявляется в добрых делах . Вот прагматическое и контекстуальное значение фразеологизма.

Хавкина воспользовалась пословицей, любимой русскими классиками — Ф.Тютчевым, Л.Толстым, А.Островским, Н.Лесковым. Толстой, рассуждая о значении этой пословицы, говорил, что «красота — это то, что мы любим» [10]. Иными словами, внешность, характер (в том числе доброта! ), темперамент, ум, воля , всё может стать, согласно писателю, красотой , которая притягивает одного человека к другому, являясь признаком «хорошего человека». Предложенный Хавкиной аналог есть не что иное, как обертональный перевод , где окказиональный эквивалент (пословица) зависит исключительно от данного контекста. Кроме того, нужно непременно отметить, что данный фразеологизм принадлежит эпохе Хавкиной и в настоящее время не употребляется.

Теперь читаем у Муравьёвой: « Он, конечно, романтик, но очень славный. И вообще, как говорится, — « с лица воду не пить ». Автор сокращает известную пословицу, убирая один из элементов противопоставления (красота/умение): « с лица воду не пить, умела бы пироги печь ». Это создает импликацию: для совместной жизни не красота главное, а …. Здесь каждый домысливает это высказывание по-своему: характер, душа, ум (внутренние качества). Это также является обертональным переводом, но пословица выглядит более экспрессивной за счет своей образности и намеренного обрыва высказывания, умолчания.

Итак, при переводе английской пословицы и Хавкина и Муравьёва прибегают к контекстуальной замене, подбирая разные по эмоционально-стилистической и временной окраске русские фразеологизмы.

Интересные варианты перевода предлагают авторы для английского фразеологизма he has got as much brain as a potato-bug (гл.2):

– Л.Хавкина : ума как у курицы .

– Ю.Муравьёва : мозгов не больше, чем у колорадского жука .

– Б.Давыдова и В.Нижник : ума — кот наплакал.

Несмотря на различные метафоры ( куриный ум, мозг жука, слёзы кота ), все переводы можно считать эквивалентными и адекватными. Муравьева использует полукальку с антонимическим переводом ( не больше, чем вместо оборота столько же, сколько ). Хавкина — сравнительный оборот с союзом как , Давыдова — бессоюзное сравнение. Естественно, ближе к оригиналу перевод Муравьёвой, зато переводы Хавкиной и Давыдовой ближе к русскоязычному читателю.

Текст повести Хью Лофтинга, отражая одну из черт, свойственных англоязычной литературе конца XIX — начала XX века, содержит немало лексических единиц религиозного характера. Мы уже говорили о том, что Л. Хавкина, живя в эпоху воинствующего атеизма, избегала использования религиозной лексики. Так, слово « parson » она превращает в фамилию Парсон . Библеизм « theGreatFlood » — просто в потоп . Её атеистический пуризм доходит до того, что даже в переводе междометий она использует нейтральную лексику, избегая десемантизированных « Господи » или « Боже ». « Good Gracious » она перевела как « Фу,ты ». « MyGoodness » вообще опускает. Вот ещё два примера. В гл.7 есть эпизод, когда доктор и его звери убегают от солдат чёрного короля. Поросёнок Gub-Gub говорит: « Oh, dear ! The King’s men are quite close now …» Хавкина даёт такой перевод: « Ай-ай-ай ! Солдаты совсем близко ». В гл.10 доктору приводят Тянитолкая в качестве подарка от благодарных животных джунглей. Утка, увидев его, восклицает: « Lord save us! » Читаем у Хавкиной: « Помилуйте !»

Совершенно иная стратегия у переводчиков — наших современников. Ю. Муравьёва, Б. Давыдова и В. Нижник, как представители постсоветской эпохи возрождения русской православной церкви, стремятся в полной мере передать все религиозные мотивы текста оригинала. Поэтому первый отрывок Б. Давыдова и В. Нижник переводят следующим образом: « Боже ! Королевские солдаты совсем рядом». Вторая фраза у Муравьёвой звучит так: « Господи помилуй! » И parson — это пастор , the Great Flood — Всемирный Потоп, «Noah» — Ноев ковчег, «Good Gracious» — «Боже мой» (Муравьёва), «Боже» (Давыдова) и т. д.

Итак, при подаче на русский язык религиозной лексики современные переводы близки к оригиналу, сохраняют его стилистику. Перевод Хавкиной, наоборот, отходит от авторского стиля, но сохраняет при этом прагматическое значение высказываний.

Таким образом, сравнительный анализ переводов языковых реалий в исследуемых текстах показывает, что Муравьёва последовательно придерживается форенизации при передаче на русский язык англоязычных реалий, выбирая либо способ транслитерации, либо способ транскрипции. Стратегия Хавкиной состоит в сочетании форенизации и доместикации , что позволяет приблизить читателя к тексту оригинала, сохраняя при этом местный и временнóй колорит. Перевод реалий у Давыдовой и Нижник носит характер творческой доместикации .

Наше сопоставительное исследование установило, что особенности перевода языковых реалий обусловлены выбранными авторами стратегиями. Так, при регулярной форенизации мы наблюдаем сужение герменевтического круга переводимых имён, потери лексических и коннотативных значений реалий, перегруженность текста иноязычными словами. Регулярная доместикация приводит к полной утрате национальной специфичности авторского текста, созданию переводческих окказионализмов, меняющих ономастикон подлинника, а также к стилистическим сдвигам и модуляциям при переводе языковых реалий.

Многочисленные примеры в нашем разборе доказывают, что исторический контекст оказывает существенное влияние на выбор лексических единиц (например, религиозной лексики). Причём при выборе конкретной единицы перевода из синонимического ряда имеющихся эквивалентов авторы предпочитают оставаться в синхронной им языковой картине мира, избегая употребления историзмов, архаизмов, неуместных калек.

Отличительной особенностью всех исследуемых переводов стало некритическое отношение переводчиков к системе образов оригинала. Иконическая ошибка, связанная с непониманием художественного образа одного из главных героев повести, перенесена в русскоязычные тексты при переводе вышеуказанного фразеологизма. Стилистический ляпсус противоречит, на наш взгляд, художественно-смысловой функции, которую выполняет данный персонаж ( Jip ) в произведении.

Особенности перевода бытовых реалий. Бытовые реалии обслуживают сферу повседневного общения, касаясь таких сторон нашей жизни как имущество, жилище, одежда, пища и напитки, виды труда, занятия, единицы меры, деньги, музыкальные инструменты, народные песни и танцы, игры, национальные праздники. Поскольку многие предметы и явления мы находим только в одной культуре, то их лексемы и поныне остаются уникальными. Бытовые реалии отражают культурно-исторические особенности этноса. Внутри национального языка они представляют собой отпечатки ушедших эпох, свидетельствующие о самобытном развитии цивилизации. Её безэквивалентные элементы культуры (в том числе бытовые реалии) образуют в языке перевода лакуны, т. е. становятся лингвокультурными барьерами для переводчика.

Одним из таких барьеров оказалась бытовая реалия the cat’s meat man , означавшая профессию, которая существовала в Викторианскую эпоху в Англии, и сегодня ставшая историзмом. Это был весьма распространённый в крупных городах род занятий, причём, судя по вниманию к нему королевских особ, ещё и — общественно значимый. Так, в 1901 году, как сообщалось в газете «Black & White Budget», принцесса Уэльская дала обед в честь cat’s meat men в ресторане the City of New York Restaurant [12] на старинной лондонской улице Холнборн. Там собралось около 300 продавцов кошачьей еды, перед которыми выступали известные в то время театральные актёры, а герцогиня Бедфорд раздала им по пачке первоклассного табака.

Однако в России никогда не существовал такой род занятий — продажа старой конины в качестве корма для домашних кошек и собак. И, следовательно, никогда не было специального слова в русском языке для обозначения представителя этой профессии. Вот как этот шибболет перевели русскоязычные авторы:

Л.Хавкина : Кошек-Корм;

Ю.Муравьёва : Продавец Кошачьей Еды ;

Б.Давыдова и В.Нижник : торговец едой для кошек и собак .

Из приведённых примеров видно, что у Хавкиной и Муравьёвой (так же, как и в оригинале) нарицательные слова в составе названий выступают в функции имени собственного, одновременно передавая семантику наименования профессии, а Давыдова и Нижник, используя лексическое развёртывание, переводят его исключительно для обозначения рода занятия. В отличие от Муравьёвой Хавкина не просто меняет строчные буквы на прописные в словах, она производит синтаксические изменения, которые с точки зрения языковой нормы являются ошибками. Кошек-Корм — инверсия с пропущенным предлогом: корм для кошек . Это довольно неожиданное переводческое решение. Можно предположить, что переводчик, используя этот перевернутый голофразис, хотел бы тем самым обратить внимание читателя на экзотичность занятия, которое имплицирует странное, гипертрофированное отношение британцев к кошкам. В начале XX в. для русских крестьян и ремесленников покупка еды для кошек была бы делом курьёзным при наличии-то огромного количества бесплатных мышей. Здесь, безусловно, «испорченный синтаксис» в слове Кошек-Корм одновременно и сохраняет прагматику текста, и делает это наименование более экспрессивным в сравнении со стилистически нейтральным именем оригинала ( the Cat’s meat Man ) и переводом Муравьёвой ( Продавец Кошачьей Еды ). Давыдова же оставляет персонаж без имени собственного, ограничившись названием его занятия.

В диахроническом аспекте расхождение языковых картин мира отражено, например, в переводах таких реалий, как mayor и squire .

Если для современников Ю. Муравьёвой и Б. Давыдовой слово « мэр » стало общеупотребительным, то для юных читателей Л. Хавкиной было понятнее и привычнее слово « старшина ». Им называли выборное лицо в дореволюционной России, которое ведало всеми административными делами в волости, уезде, но не в городе, где аналогичная должность называлась городской глава . В Англии XIX века мэром называли не только высшие должностное лицо в городе, но и в более мелком населённом пункте. Поскольку в сказке изображено сельское поселение, то отсюда и адекватное переводческое решение Л. Хавкиной. С другой стороны, слово « мэр » было малоизвестным для большинства населения старой России, а в революционный период оно уже носило буржуазную коннотацию. Поэтому его отсутствие в тексте перевода Хавкиной могло быть как по коммуникативно-прагматическим, так и по идеологическим соображениям. В результате каждый переводчик сделал такой выбор, который соответствовал языковой картине мира его современников.

Другим лингвокультурным типажом, не имеющим своего словарного аналога в русском языке, является squire . В описываемые времена так называли мелкого помещика, бывшего ранее оруженосцем английского рыцаря и получившего от него дворянский титул, а также земельный надел с прислугой. Этот дворянский титул тогда передавался по наследству. То есть данное слово, относящиеся к общественно-политической терминологии, в описываемый период означало представителя буржуазного сословия. Причём в повести сквайр был уважаемой персоной Паддлеби. Естественно, по идеологическим соображениям Л.Хавкина опустила при переводе эту реалию. Ю.Муравьёва передала её словом « судья », допустив диахронический скачок , поскольку такое значение появилось гораздо позже описываемых событий, к тому же этот термин практиковался в Америке. Б. Давыдова использовала обращение мистер , употреблявшееся тогда по отношению к человеку, чей социальный статус говорящий не знал. Таким образом, все исследуемые переводы не сумели эквивалентно передать лингвокультурный типаж.

Использованная в оригинале реалия grocer была переведена следующим образом: лавочник (Хавкина), бакалейщик (Муравьёва), мясник (Давыдова). Первоначально слово grocer означало «wholesale dealer, one who buys and sells in gross» [8], т. е. оптовик (XV в.) А ко времени Хью Лофтинга оно стало означать « a person who sells food and other supplies for people's houses» [7], т. е. торговец едой и товарами для дома (конец XVIII — начало XX в.). Отсюда видно, что перевод Хавкиной ( лавочник ) является эквивалентом английской реалии ( grocer ). Причём с явной временной окраской. Для современников Муравьёвой это слово стало уже историзмом . Что касается слов бакалейщик и мясник , то они являются гипонимами по отношению к слову лавочник . Но тут любопытно и другое: современникам Хавкиной было хорошо известно слово бакалейщик [11]. Уже тогда оно означало торговца пряностями, сушеными фруктами, чаем, солью, сахаром, мукой, иногда сыром, рыбой, икрой, копченостями. Между тем как товары для дома приобретали в скобяной, посудной или ковровой лавках. Следовательно, из синонимичного ряда Хавкина выбрала удачный контекстуальный аналог иноязычной реалии grocer , употребив гипероним лавочник , который к тому же полностью соответствовал художественному времени произведения. А вот гипонимы бакалейщик и мясник не только сузили значение переводимого слова, но и стали переводческой ошибкой (у Муравьёвой), и отсебятиной (у Давыдовой). Поскольку по содержанию текста доктор, готовясь к поездке в Африку, покупал у лавочника не только провиант, а также колокол, канаты и пр.

Сопоставление переводов фразы «They made Polynesia, the parrot, housekeeper and laundress » (гл.3) показывает, что полного совпадения нет ни по одной реалии. Хавкина перевела так: «Попугаю Полинезии…предоставили заведование хозяйством и стиркой » . Тут она использовала трансформационный перевод, произведя лексико-семантическую и грамматическую модификацию. Муравьёва же делает полукальку для одной реалии, для другой — контекстуальный перевод: «Полинезию назначили домоправительницей …, а заодно поручили ей и стирку ». Давыдова, используя способ уподобления, добивается высокой степени эквивалентности для обеих реалий: «…попугаиха Полли стала прачкой и экономкой ».

Любопытным примером является перевод реалии circus-men . Фраза « When the circus−men came to take him back he got so wild…». (гл.3) была переведена так: «… когда за ним пришли циркачи , он притворился таким диким …» (Муравьёва); «… когда хозяин зверинца пришёл за ним, крокодил так грозно щёлкнул зубами …» (Давыдова, Нижник); «… когда за ним пришли цирковые сторожа , то он так рассвирепел… » (Хавкина). Наиболее адекватным оказывается перевод Ю. Муравьёвой, которая, используя лексическое свёртывание , стилистически и референциально близка к оригиналу. Относительно двух других переводов отметим, что контекстуальная замена Л. Хавкиной уместнее и точнее, чем лексико-грамматическая трансформация Б. Давыдовой.

В анализируемом тексте имеются реалии, обозначающие деньги. Поскольку события в повести разворачиваются в начале XIX века, то денежная система того времени сейчас уже, как известно, устарела, и в современном английском языке, например, слово-реалия shilling стало историзмом. В то время шиллинг равнялся 12 пенсам ( pence ). Фунт ( pound ) — 20 шиллингам, т. е. 1£ = 240 p., сегодня 1£ = 100 p. Абсолютно совпадает у всех переводчиков перевод слова shilling — шиллинг . Разницу мы видим в переводе слов sixpence и penny : мелкая монета и монетка (Хавкина), шестипенсовик и пенни (Муравьёва), полшиллинга и монетка (Давыдова). Муравьёва по-прежнему остаётся в рамках своей переводческой манеры — максимально соответствовать оригиналу. Поэтому явно предпочитает такие способы перевода, как полукалька и транслитерация. Хавкина приближает текст оригинала к своему читателю. Поэтому выбирает функциональный аналог. Нижник и Давыдова экспериментируют различные сочетания. Никто из авторов не воспользовался таким приёмом, как переводческий комментарий, который пришелся бы здесь кстати. На наш взгляд, нужно объяснить читателю, что такое шиллинги и пенсы , их эквивалентную стоимость. Например, за шестипенсовик можно было купить два обеда или получить эту сумму в то время за дневную работу в деревне [1].

Оригинальными названиями являются и английские меры длины mile и foot . Ими до сих пор пользуются во многих странах. Муравьёва и Давыдова при переводе с одинаковой уверенностью выбирают слово « миля », поскольку оно хорошо известно русскому читателю. Для современников Хавкиной привычной мерой была верста , на чём и остановила свой выбор переводчица, хотя верста в полтора раза меньше, чем миля. Думается, что главным для автора стал не сам размер, а его образное сравнение: «… drove…ten miles off to see different doctor » (гл.1). Какая разница: ехать за десять миль или за десять вёрст от дома, чтобы попасть на приём к доктору? Главное — далеко! Поэтому функциональный аналог, сохраняющий прагматику высказывания, вполне оправдан при переводе данной реалии. То же самое с другой реалией-мерой в словосочетании three feet . Речь идёт о хрене, который так вырос за время плавания доктора и его друзей в Африку: « Gub-Gub dug up the horseradish which had grown three feet high …» (гл.21) Л. Хавкина воспользовалась словом « аршин », Ю. Муравьёва — « трёхфутовый », Б. Давыдова опустила перевод. У Хавкиной, на наш взгляд, больше экспрессии и прагматизма в сравнении: хрен размером с аршин звучит лучше, чем трёхфутовый хрен (Муравьёва). И это несмотря на то, что «английский» хрен оказался на 20см. длиннее «русского» овоща (3 фута = 91см., аршин = 71см.).

В повести Х.Лофтинга нам встречаются реалии — детерминанты времени, иначе — кванторные слова: resting-time, before yesterday, afternoon, lunch-time, tea-time, a snooze.

Квантование временного цикла — одна из лингвокультурных особенностей англичан. Их темпоральная модель состоит не только из общечеловеческих временных делений типа morning или night , она включает, во-первых, широкую палитру временных оттенков типа mid-morning или small night . Вторая особенность заключается в том, что англофоны воспринимают время как обиходную вещь. Ей можно пользоваться ( have time ), но главное — пользоваться по своему усмотрению, т. е. как вздумается, при этом давать ей различные имена и вкладывать в неё, порой, самый неожиданный смысл ( air-time , cleaning day и пр. ). «Английское» время оригинальным образом оязыковляется в своей культуре: оно может фиксироваться числом, предметом, событием, эмоцией, выражаться точно, фигурально, исторически, неопределённо, с юмором или с тревогой ( a month of Sundays, Eleventh Hour ect .). Всё это своеобразие вызывает определённые трудности при переводе на русский язык.

Так, фраза « And all that afternoon …Polynesia sat on the kitchen table … «(гл.2) была переведена как « Весь день …Полинезия сидела на столе…» (Муравьёва), « Всё время …Полли просидела на столе…» (Давыдова), «И весь остаток дня …попугай сидел на столе…» (Хавкина). На самом деле слово afternoon означает « the part of day between noon and sunset » [7]. То есть переводчикам не удалось раскрыть семантику английской реалии, поскольку день — это промежуток от восхода до захода Солнца. «Всё время» и «остаток дня» — это слишком неопределённые временные промежутки.

А вот выражению before yesterday все авторы переводов нашли эквиваленты, исходя каждый из своей языковой картины мира: позавчера (Муравьёва, Давыдова), третьего дня (Хавкина). Слово lunch-time все единодушно передали как полдень . Однако, указав время суток, они не передают его предназначение: время для второго завтрака . Для англичан, повторим, важно различать абстрактный полдень ( noon ) и личный полдень ( lunch-time , т. е. time when they’re having lunch ). Иными словами, личное ( перцептивное ) время героев (животных), которое наделяет их человеческими чертами (представим только, что у обезьяны Чи-Чи, поросёнка Габ-Габ, собаки Джип в полдень, как у людей, тоже второй завтрак!), превращается в безличное ( концептуальное ) время , т. е. лишенное темпоральной ценности и человеческих привычек.

По-разному авторы перевели слово tea-time . Ему нашлась перифраза за чаем (Хавкина) и приблизительный перевод Муравьёвой — время пить чай . Давыдова опустила перевод этой реалии, как, впрочем, не перевела и слово snooze (дневной сон). Хавкина, используя смысловое развёртывание, сохраняет временной маркер при переводе этой реалии — вздремнуть после обеда , Муравьёва прибегает к эмфатизации без указания времени протекания события — всхрапнуть .

Что касается авторского окказионализма resting-time , то переводчики воспользовались контекстуальным переводом при её подаче: ночлег (Хавкина), привал (Муравьёва), заслуженный отдых (Давыдова). В плане выражения мы фиксируем передачу авторского неологизма, выраженного продуктивной английской конструкцией V-ing + N ( resting-time , то есть time when I’m resting ), через общеупотребительные слова ( привал, ночлег и отдых ), в плане содержания мы наблюдаем лексико-семантические замены: передачу времени через действие , состояние или место.

Таким образом, утрата конкретного значения и личного характера времени является главной особенностью переводов реалий-детерминантов времени в исследуемых текстах.

Значительный семантический пласт бытовой лексики оригинала представлен словами-реалиями, обозначающими предметы обихода и национальные блюда. Наряду с реалиями-мерами и реалиями-деньгами данная категория слов не менее специфичная и, в отдельных случаях, более трудная для перевода, поскольку очень часто для их передачи не подходят ни транскрипция, ни транслитерация, ни уподобление.

Так, фраза « So long as the hens lay eggs and the cow gives milk we can have omelettes and junket » (гл.3) была переведена следующим образом:

– Л.Хавкина : « Пока куры несутся, и корова дает молоко, у нас будет яичница и простокваша ».

– Ю.Муравьёва : « Куры несут яйца, у коровы достаточно молока — значит, мы всегда сможем приготовить омлет и сладкий творог ».

– Б.Давыдова : « Пока куры несут яйца, а корова дает молоко, у нас будут … омлет и сливки ».

Слово « омлет » является прямым заимствованием из французского языка. И для английского и для русского языков оно является внешней реалией. Это блюдо и слово, его обозначающее, были хорошо известны современникам Ю. Муравьёвой и Б.Давыдовой. Но на рубеже XIX — XX вв. оно не являлось широкоупотребительным и даже не вошло в толковый словарь В. И. Даля. Поэтому вполне адекватным для читателей начала прошлого века представлялся вариант перевода Хавкиной, несмотря на то, что яичница в отличие от омлета готовится без применения молока. Совсем другое дело — перевод слова « junket » ( a dessert of sweetened flavored milk set with rennet [10]) — сливки, простокваша, сладкий творог . Очевидно, что сливки и простокваша не могли быть десертом (от фр. desservir — dessert — то, что убирают последним со стола — завершающее обед вкусное блюдо). Milkset with rennet — молоко, свернувшееся от закваски (дословно), то есть творог, sweetened flavored — услащенное и с ароматом. Традиционно в Англии сладкий творог ароматизировали при помощи мускатного ореха. Вот поэтому в англо-русском словаре Мюллера слово « junket » переводится как «сладкий творог с мускатным орехом и сливками». Следовательно, ближе всего к вещественному содержанию слова « junket » оказался перевод Муравьёвой. Переводы Хавкиной и Давыдовой существенно изменили вещественный смысл английской реалии.

Серьёзной переводческой загвоздкой явилось название традиционного английского десерта suet pudding (гл.4). Вот как это кушанье своим читателям представили переводчики: пудинг из сала (Хавкина), пудинг с нутряным салом (Муравьёва), овсянка (Давыдова, Нижник). Совершенно ясно, что pudding — это не овсянка . Давыдова, поменяв одно блюдо на другое, очень вольно отнеслась к авторскому тексту. Ведь по содержанию книги это было угощением для доктора и его команды, отплывающим в Африку. Не лучшим образом по отношению к своим читателям (детям!) поступили Хавкина и Муравьёва. Неполная транскрипция с крайне неудачным пояснением. Уж лучше был бы сальный пудинг , хотя очень многие в России знали и знают такое лакомство как пончики (освоенный полонизм XVII в.), которые готовили на жиру или в масле, часто с начинкой. Разумеется, это слово не является полным эквивалентом, но оно могло бы стать удачной контекстуальной заменой, передающей прагматический смысл высказывания. Это как раз тот случай, когда переводчику следует помнить, что часто «переводческий» словарь — это словарь «интерпретационный» [3; 87]. К сожалению, никто из переводчиков не смог преодолеть культурный барьер в виде английской реалии suet pudding , означающей сальный пудинг или по-нашему — запеканку, пирог, приготовленный на сале из муки, яиц и сладких ингредиентов внутри.

Нередки случаи, когда переводы сильно разнятся из-за диахронического сдвига в семантике слова, которое к тому же обозначает две разные реалии двух разных культур — британской и американской. Таково слово « muffin ». В Британии слово « muffin » известно с начала XVIII века и означает « лепёшку из дрожжевого теста », часто её называют flatbread muffin , а в Америке — English muffin [7]. Напротив, в американской культуре muffin — это небольшого размера кекс или пирожное часто в форме полусферы. Оно бывает с разной начинкой и его называют quickbread muffin , а в Британии есть и другое название — American muffin [1]. Его стали выпекать в конце XIX века, а свою известность в мире оно получило лишь в конце XX века.

Читаем в оригинале: « Yes », said Dab−Dab, who was toasting muffins for his tea , « it is indeed !" (гл.21) Читаем в переводах: « Конечно, — охотно согласилась Крякки. Она пекла большой пирог с яблоками и изюмом » (Давыдова) и « Ну еще бы, — хмыкнула Даб-Даб, жарившая к чаю оладьи » (Муравьёва). Очевидно, что перевод Муравьёвой ближе к британскому значению реалии, а перевод Давыдовой — к американскому. Хавкина перевод реалии и вовсе опустила.

Довольно часто при переводе бытовых реалий авторы прибегают к смысловому расширению (генерализации). Так, английским реалиям « larder » (гл.16) и « pantry » (гл.1) в трёх русских переводах нашелся функциональный аналог « кладовая ». Переводчики, следовательно, не передали информацию о том, что larder — это « the room for storing lard, meat » [6], а pantry — это « the room for storing food such as homemade jams and pickles » [9]. То есть в одной кладовой англичане хранят сало и мясо, а в другой — варенье и соленья. Понятно, что каждая из них особым образом оборудована, поэтому они и отличаются друг от друга. Эта разница и зафиксирована в языке данными словами. Интересно, что для Давыдовой и другая реалия — linen closet (гл.1) — тоже оказалась кладовой . Хавкина и Муравьёва перевели её как чулан и бельевой чулан соответственно. В Оксфордском словаре английского языка closet — это « a small room for storing things » [7]. Здесь мы наблюдаем давно известный и хорошо изученный эффект генерализации — изменение вещественного смысла реалии. Гипероним « кладовая » даёт нам лишь приблизительное представление о референтах, выраженных гипонимами « larder », « pantry », « closet ». В русском языке, объективно говоря, нет для них отдельных слов, являющихся их полными соответствиями.

Таковы языковые картины мира британцев и русских. Но в исследуемом тексте есть и обратный пример. Он касается употреблённой Лофтингом исторической реалии « armor », которая была переведена по-разному: латы , броня , доспехи .

По содержанию книги принц Bumpo мечтал стать белым рыцарем, чтобы понравиться Sleeping Beauty : « I shall wear shining armor and gauntlets of steel, like the other white princes, and ride on a horse». (гл.12). Вот какие переводы мы имеем:

– Л.Хавкина : «… я надену блестящие латы и стальные рукавицы , как другие белые принцы, и буду гарцевать на лошади »;

– Ю.Муравьёва : «… я буду носить, как и все белые принцы, сверкающую броню и стальные рукавицы и скакать на коне »;

– Б.Давыдова : « Яскрою черное тело под блестящими доспехами , надену на руки стальные рукавицы и сяду на горячего скакуна ».

В сопоставлении со словарной статьёй все переводы английского историзма « armor » являются эквивалентными. Мало того, под этот английский гипероним подходят и другие русские гипонимы: кирас , кольчуга , бахтерец , зерцало , колонтарь , юшман , байдана , куяк . Отмеченное многообразие названий воинских доспехов в русском языке связано, во-первых, с историей бесчисленных междоусобиц, которые наши предки вели в эпоху средневековья, а, во-вторых, с многочисленными языковыми контактами между разными племенами и народами, которым приходилось существовать бок о бок. Вот поэтому такое множество реалий — это лишь отражение раздробленности славянских племён, в том числе их языковой обособленности. Именно в этом основная причина данной межъязыковой асимметрии. С точки зрения вещественного значения слова, кольчуга — это рубаха из металлических колец, колонтарь — кольчуга, но без рукавов, байдана — кольчуга до колен с рукавами до локтей, юшман — кольчуга, усиленная на груди квадратными пластинами [5]. Судя по лексикографическим и историческим источникам, кажется маловероятным, чтобы отдельные и незначительные изменения в доспехах могли привести к появлению многочисленных слов-реалий в каком-то одном диалекте. Скорее всего, эти слова принадлежали разным племенам. Напротив, в более централизованном английском государстве люди вполне могли обходиться одним словом с родовым значением « armor » — боевое защитное снаряжение. В русском языке оно имеет своё полное соответствие в слове « доспехи ». Совсем близко по значению слово « броня », платье, на которое нашивались металлические пластины или кольца. Латы — металлические пластины для защиты груди и спины от ударов холодным оружием [5]. Исходя из референтного значения реалий, для перевода лучше всего подходят слова « латы » и « броня », т. к. они обозначают часть доспехов, в том числе и стальные рукавицы . Отсюда прямо следует, что вариант Давыдовой ( доспехи и стальные рукавицы ) ведёт к стилистической ошибке — сочетанию в одном ряду родового и видового понятий, целого и его части, а это, в свою очередь, к смысловому искажению при передаче вещественного значения реалий.

Теперь обратим внимание на слово-реалию « gauntlet », которое происходит от французского слова gantlet ← gant (англ. glove ), т. е. перчатка [8], но не рукавица, как в наших примерах. И этот выбор не случаен. Действительно, почти все англо-русские словари дают значение «латная рукавица ». Вот чем, собственно говоря, и воспользовались все переводчики, необдуманно отбросив ключевое слово « латная» . Фактически рукавица закрывает всю кисть, оставляя отдельно лишь большой палец. И в бою она была бы, конечно, непрактична и бесполезна. Поэтому эту часть доспехов делали в форме перчатки или же прикрывали тыльную часть ладони пластиной, оставляя пальцы свободными. Это можно увидеть в любом музее средневековья. Это можно найти в англоязычных толковых словарях, которые объясняют этот элемент амуниции словом « glove » — перчатка [7]. Отсюда, все переводы неверные. Но самое интересное в другом. В русском языке есть почти полный эквивалент иноязычной реалии « gauntlet » — это наше слово « наручь », часть доспехов, защищавшая предплечье и кисть. И gauntlet и наручь — это архаизмы в своих языках. В данном контексте armor и gauntlet выполняют не только номинативную функцию, но также служат средством передачи торжественности речи, которая в устах принца Bumpo выглядит смешно и глупо. Потому что принц, начитавшись исторических книг о рыцарях, живёт иллюзиями, желает стать героем вчерашнего дня. Эти архаизмы передают одновременно и приподнято-торжественный стиль речи принца, и разительный контраст эпох, а также характеризуют данного персонажа. В этом их контекстуальный смысл и прагматическая ценность, которые, полагаем, не были полностью поняты всеми переводчиками.

Схожие проблемы возникли при передаче бытовых реалий оригинала « drawer », « chest », « locker », которые привели к переводческим неточностям в исследуемых текстах.

Читаем у Лофтинга : « they looked in all the cupboards and drawers and lockers − in the big chests in the ship's dining−room; they looked everywhere » (гл.16).

Читаем в переводах:

– Л.Хавкина : « искали во всех буфетах, шкафах и ящиках , в больших сундуках , стоявших в столовой; искали везде »;

– Ю.Муравьёва : « заглянули в буфеты, проверили ящики , полки и большие сундуки в корабельной столовой, обнюхали каждый уголок »;

– Б.Давыдова : « Заглянули в шкафы, на полки в кладовой, в ящики и в сундуки в столовой ».

Первое, что необходимо заметить, это стилистическая небрежность как автора, так и переводчиков. Возьмём фразу big chests ( большие сундуки ) — это плеоназм. Ведь chest — « a large strong box » [7], и сундук — это большой тяжелый ящик с крышкой[12]. С позиции теории перевода это механический (пословный) перевод. Второе, drawer — это отнюдь не полка , а выдвижной ящик . Считаем, что это не совсем удачная функциональная замена. И, наконец, locker — это рундук , ларь на корабле для хранения личных вещей моряков. Обратив внимание на синтаксис оригинала, мы видим, что Х.Лофтинг объясняет английским детям слово « locker » через словосочетание « big chest in the ship’s dining-room ». В русских переводах отсутствует морской термин « рундук » и, следовательно, его объяснение. Вместо него все авторы употребили слово « ящик », не раскрывая тем самым специфику вещи и, конечно, обедняя языковую картину мира молодых русскоязычных читателей. Всё это показывает не только лексико-семантические и когнитивные потери при переводе отрывка, но и, что не менее важно, изменение самого характера контекста, содержащего дидактические намерения автора.

Литература:

1. Википедия — свободная энциклопедия [Электронный ресурс]. -http://wikipedia.org
2. Никитин С. А. Революция и география//Журнал «Отечественные записки», 2003, № 2 Электронный ресурс: http://www.strana-oz.ru/2003/2/revolyuciya-i-geografiya
3. Попович А. Проблемы художественного перевода, М. «Высшая школа», 1980. — 199с.
4. Флоренский П. А. Имена — СПб.: Авалонъ: Азбука-классика, 2007. — 336с
5. Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона [Электронный ресурс]. — http://www.vehi.net/brokgauz
6. Cambridge Dictionary [Electronic resource] — http://dictionary.cambridge.org
7. Oxford English Dictionary [Electronic resource] — http://www.oed.com
8. Online Etymology Dictionary [Electronic resource] — http://www.etymonline.com
9. Merriam-Webster dictionary — online dictionary [Electronic resource] — http://www.merriam-webster.com/dictionary
10. The Free Dictionary [Electronic resource]. — http://www.thefreedictionary.com
11. Роман «Война и мир», эпилог, часть I, гл. IX
12. Black & White Budget”, №68 от 26 января 1901г.

[1] См. Часть 1 и Часть 2 «Юный учёный» №11, 2025

[2] Французский романист Г. Флобер выпросил имена Бувар и Пекюшé у своего коллеги по цеху Э.Золя

[3] Джон (Иван, Жан, Иоганн) – это гебраизм, ассимилированное имя, заимствованное из древнееврейского языка и освоенное другой лингвосистемой, другой культурой

[4] В романе «Дэвид Копперфильд» Джип ( Jip ) – собака Доры Спенлоу, возлюбленной главного героя.

[5] В национальном корпусе русского языка имеется 337 документов, где фигурирует слово «джип» с единственным значением «автомобиль».

[6] Джип – имя мальчика, волшебным образом переместившегося из своей комнаты прямо в телевизор, на войну с индейцами. (Пер. с итал. - И.Константинова, Ю.Ильин. Авт.сб. "Римские фантазии". М., "Правда", 1987).

[7] Бампо – главный герой романа Фенимора Купера «Зверобой».

[8] Мы даже можем повторить то, как происходил этот увлекательный процесс создания бленда. Из многочисленных африканских ойконимов нужно найти стилистическую «основу», потом к ней подобрать русский семантический компонент. Например, в Гвинее есть город Боке . Берём морф « леж » и, добавляя Боке , образуем окказионализм со значением «лежебоки» – Лежо-Боке , т.е. страна лентяев (пример взят из лекции Д.П.Бетенькова)

[9] Нидерландский живописец XVI века написал картину «Фламандские пословицы» (1559), которая высмеивает человеческие слабости и пороки.

[10] Диалог между Николаем Ростовым и Марьей Болконской [11]

[11] В русском языке слово «бакалея» употребляется с середины XVIII века, в словарях с 1847 г.

[12] В толковых словарях В.В.Лопатина, Т.Е.Ефремовой, С.И.Ожегова, Д.Н.Ушакова