The category of «legal predictability» remains confined to general discourse on the clarity and foreseeability of law. This paper seeks to endow it with operational substance. A system of quantitative and qualitative indicators is proposed. It is demonstrated that the vagueness of legal formulations breeds legal uncertainty, which subsequently transforms into a tangible threat.
Keywords: legal predictability, information acts, legal expertise, legal defectology, sanitary and epidemiological well-being, effectiveness of law.
Среди источников регулирования в сфере санитарно-эпидемиологического благополучия информационные акты занимают положение довольно своеобразное. Сюда относятся постановления главных государственных санитарных врачей (полномочие на их издание закреплено ст. 51 Федерального закона от 30.03.1999 № 52-ФЗ «О санитарно-эпидемиологическом благополучии населения»), приказы федеральных органов исполнительной власти, санитарные правила и нормы, методические рекомендации и, наконец, информационные сообщения, адресованные неопределенному кругу лиц [1]. Объединяет их то, что адресат у них массовый, принимаются они зачастую в спешке, а модель поведения задают тогда, когда сама обстановка еще толком не прояснилась. Отсюда и повышенные требования к их качеству — юридической точности, ясности текста, предсказуемости последствий. Вопрос этот далеко не академический: от того, как написан акт, во многом зависит, удастся ли защитить здоровье людей.
Критерий «правовой ожидаемости» сводится, по сути, к одному вопросу [2]. Способен ли тот, кому он адресован, понять, что последует за его действиями, и вести себя соответственно. Если нет, появляется правовая неопределенность, за ней следуют массовые нарушения, и весь механизм регулирования начинает давать сбои.
Что касается правовой экспертизы, единства взглядов на ее сущность в доктрине нет. В. Г. Губарькова [3] видит в ней специальное исследование, задача которого — оценить качество акта и его соответствие Конституции Российской Федерации [4] и законодательству; экспертизу они делят на официальную и неофициальную. О. В. Маричеву больше интересуют субъект и процедура: экспертизу, по ее мнению, проводит уполномоченный специалист либо специализированное учреждение, опираясь на профессиональные знания, а итог оформляется мотивированным заключением [5]. У Н. П. Кобец акцент другой — это исследование, которое сведущие лица ведут по поручению заинтересованных субъектов, чтобы установить обстоятельства, значимые для обоснованного решения [6].
Для А. В. Никитина [7] экспертиза — это действия специально уполномоченного органа по изучению принятого акта или его проекта с позиций формы, целей и задач регулирования. А. Ю. Гулягин подчеркивает процессуальную природу такого исследования: оно нужно, чтобы получить информацию, без которой качественный акт не принять [8]. Н. В. Мамитова и вовсе выводит экспертизу за рамки чисто юридической деятельности, характеризуя ее как оценочно-аналитическую работу в условиях частичной неопределенности, результаты которой служат обоснованием управленческих решений [9].
Если свести эти взгляды воедино, под правовой экспертизой можно понимать оценку формы акта, его целей, предмета регулирования, компетенции принявшего его органа, а также порядка принятия и обнародования — на соответствие Конституции Российской Федерации и федеральным законам. Опирается этот институт на нормы конституционного, административного и муниципального права, а назначение его в том, чтобы выявлять и устранять пробелы, коллизии и неопределенность.
Парадокс, однако, в том, что сама юридическая экспертиза урегулирована главным образом подзаконными актами — методическими рекомендациями Минюста России [10], которые, в свою очередь, отсылают к постановлениям Пленума Верховного Суда Российской Федерации и правилам юридической техники [11]. Закона, который устанавливал бы систему нормативных правовых актов, требования к их подготовке и правила юридической техники, на федеральном уровне так и не принято, хотя проекты закона «О нормативных правовых актах» [12] обсуждаются уже не первое десятилетие. Такая разрозненность сказывается и на экспертизе информационных актов санитарно-эпидемиологической направленности, тем более что их нередко готовят в условиях, когда на тщательную юридическую проработку попросту нет времени.
Об эффективности правовых актов нельзя судить по одному показателю. Необходим набор критериев, в которых отражались бы цели, принципы и ценности права. Право, как регулятор призвано прежде всего поддерживать стабильность общественных отношений, и потому общесоциальные, ценностные характеристики весят здесь больше экономических.
Первичными критериями эффективности информационных актов в этой сфере мы считаем целевой и результативный. Первый отвечает на вопрос, соответствует ли акт заявленной цели охраны здоровья населения, второй — достигнута ли эта цель на деле. Оптимальность, ресурсоемкость, оперативность, устойчивость, мобильность тоже важны, но роль у них вспомогательная. В теории систем на этот счет есть известное положение: неоптимальное решение по верно выбранному критерию лучше самого выгодного решения, принятого по ошибочному мерилу [13].
Результативность измеряется вполне осязаемыми вещами — снижением заболеваемости, сокращением распространения инфекций, улучшением показателей среды обитания. Расходы на реализацию акта и прочие экономические соображения, когда речь идет о жизни и здоровье людей, неизбежно отступают на второй план.
Право справляется с ролью социального регулятора лишь при условии, что его нормы качественны. Дефектные нормы порождают неопределенность, а потому их нужно изучать отдельно и в тесной связке с категориями «качество права» и «эффективность права».
Понятие дефекта трактуется в науке неодинаково, и условно здесь можно говорить о широком и узком подходах. Сторонники широкого относят к дефектам любые негативные стороны правовых явлений: так, М. Д. Хайретдина [14] понимает под ними все негативные аспекты существования исследуемого предмета. С. И. Цыбуляк [15] определяет дефект в широком смысле как такое состояние норм, при котором нарушается баланс интересов, хотя допускает и узкое толкование — низкое качество регулирования.
Широкий подход нам кажется неудачным. Правовые явления слишком различны по своей природе, и несовершенства каждого из них устраняются по-своему. Дефект гражданско-правового договора нельзя ставить в один ряд с дефектом закона, а изъяны правосознания — смешивать с нормативными коллизиями. К тому же при таком подходе под «дефект» легко подвести любое отступление от нормы, вплоть до правонарушения, хотя для правонарушений давно существуют собственные теории — юридической ответственности, деликтного права.
В оценке качества информационных актов центральное место, как мы полагаем, должен занять критерий «правовой ожидаемости», т. е. способности адресата нормы предвидеть, исходя из текста акта, правовые последствия своего поведения. Высокая ожидаемость говорит о том, что норма сформулирована ясно и однозначно, с поправкой на реальные возможности ее исполнения, и субъект может заранее выбрать правомерный вариант поведения.
Для практического применения критерия его индикаторы удобно разделить на количественные и качественные. К первым относятся статистика обращений граждан, число жалоб и судебных споров, количество выявленных административных правонарушений. Вторые получают иначе — через интервью и фокус-группы с участниками правоотношений, экспертные оценки, анализ правоприменительной практики.
В санитарно-эпидемиологической сфере ожидаемость значит особенно много. Обстановка меняется быстро, и людям приходится подстраиваться под нее буквально на ходу. Акты, принимаемые при эпидемиологической угрозе, должны давать предельно ясное представление о том, что запрещено, что предписано, а что лишь рекомендовано. Любая неясная формулировка бьет по ожидаемости, а значит, и по эффективности регулирования.
Насколько важен этот критерий, видно и по судебной практике. В обзорах по вопросам применения мер противодействия распространению COVID-19, утвержденных Президиумом Верховного Суда Российской Федерации в 2020 г. [16], немало места отведено тому, какие именно правила поведения обязаны были соблюдать граждане и какими актами эти правила установлены. Иначе говоря, суды фактически выясняют, мог ли человек понять, чего от него требует акт, и низкая ожидаемость становится для них признаком неэффективной нормы.
В административном праве стабильность и понятность государственного регулирования принято оценивать через соотношение принципов правовой определенности и законных ожиданий. Критерий ожидаемости дает возможность последовательно выявлять слабые места акта и прослеживать, каким образом изъяны текста оборачиваются вполне реальными рисками для санитарно-эпидемиологического благополучия.
Найти равновесие между регулятивными и охранительными нормами непросто. Если норма чрезмерно жесткая, а среда динамична, адресат не в состоянии предусмотреть все ситуации ее применения, и ожидаемость падает. Если же норма слишком гибкая, открывается простор для усмотрения, а то и произвола правоприменителя.
Информационные акты в этой сфере меняются часто и принимаются быстро. Весной 2020 г., в первые месяцы пандемии новой коронавирусной инфекции, постановления главных государственных санитарных врачей, приказы Минздрава России, указы глав субъектов Федерации выходили один за другим, порой с интервалом в несколько дней. Немалая часть из них содержала дефекты, снижавшие ожидаемость.
Главной бедой стали размытые формулировки. Регионы вводили ограничения на передвижение, но из текста актов нельзя было однозначно понять, нарушает ли режим самоизоляции, скажем, поездка на автомобиле в ближайший магазин за продуктами. Граждане поступали по-разному и заранее определить правомерный вариант поведения не могли, а ответственность между тем уже была установлена: ст. 20.6.1 КоАП РФ действует с 1 апреля 2020 г. Отсутствие четкого ориентира, помимо прочего, повышало и риск распространения инфекции [17].
Похожая история — с запретами курения в общественных местах. Когда в акте используется оценочное понятие (например, запрет курить «рядом» с медицинской организацией) без указания конкретного расстояния, контролирующие органы не могут применять норму единообразно [18]. «Рядом» на практике означало и пять метров, и десять, иногда всю прилегающую территорию. Норма с такой низкой ожидаемостью фактически перестала работать.
Неопределенностью отличались и разъяснения уполномоченных органов. Минздрав рекомендовал вакцинировать группы риска, однако не уточнил, кто должен инициировать процесс — врач, работодатель или сам гражданин [19]. На местах это обернулось разнобоем. В одних медицинских организациях врачи сами предлагали прививку, в других ждали, пока пациент обратиться. В итоге часть людей не была своевременно вакцинирована, и формирование коллективного иммунитета отодвинулось. Здесь связь между дефектом акта и эффективностью регулирования видна, пожалуй, нагляднее всего.
Дефекты правовых актов способны затрагивать даже национальную безопасность. Изъян нормы ведет к неопределенности, неопределенность — к несоблюдению правил. В санитарно-эпидемиологическом регулировании такие изъяны создают системные риски, что подтверждают данные ежегодных государственных докладов «О состоянии санитарно-эпидемиологического благополучия населения в Российской Федерации».
Отдельного разговора заслуживает цифровая форма доведения информации. Предписания доходят до адресатов быстрее, это, бесспорно. Но возникает и «цифровой разрыв» [20]. У части населения, прежде всего у пожилых людей и жителей небольших населенных пунктов, нет нужных навыков или доступа к сети, и воспринять, а тем более выполнить правовые требования им сложнее. Предсказуемость регулирования от этого снижается.
В России действует Федеральный закон от 27.07.2006 № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации», а вокруг него сложился большой массив связанных актов. Однако связь этого законодательства с базовыми конституционными нормами прослеживается слабо, отрасль страдает от дублирования и нуждается в систематизации. Выходом могло бы стать принятие Информационного кодекса Российской Федерации, концепция которого была подготовлена в Институте государства и права РАН [21]. Думается, в основу кодекса следует положить конституционное право на информацию (ч. 4 ст. 29 Конституции РФ). Это позволит обеспечить единство регулирования как общего оборота информации, так и требований к государственным информационным системам.
Многое зависит и от того, насколько согласованно работают федеральные и региональные органы. Сейчас Роспотребнадзор не вправе участвовать в разработке региональных программ, хотя именно он располагает достоверными сведениями о состоянии среды обитания.
В 2023 г. в субъектах Российской Федерации было утверждено свыше 5700 региональных программ, причем значительная их часть посвящена улучшению качества питьевой воды [22]. А поскольку органы субъектов не всегда располагают достоверной информацией, Роспотребнадзор должен участвовать в подготовке таких программ непосредственно.
Подводя итог, отметим: критерий «правовой ожидаемости» позволяет проследить, как ошибки юридической техники в информационных актах превращаются в реальные риски для санитарно-эпидемиологического благополучия. Поэтому его, по нашему мнению, следует сделать обязательным элементом оценки информационных актов — как на стадии подготовки, так и в ходе применения.
Литература:
- О санитарно‑эпидемиологическом благополучии населения: Федеральный закон от 30.03.1999 № 52‑ФЗ (ред. от 24.07.2023) // Собрание законодательства Российской Федерации. — 1999. — № 14. — Ст. 1650.
- В. С. Бялт, С. Ю. Чимаров. Теоретико-правовой анализ критериев классификации норм права // Международный журнал гуманитарных и естественных наук. 2022. № 3–1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/teoretiko-pravovoy-analiz-kriteriev-klassifikatsii-norm-prava (дата обращения: 30.10.2026).
- Губарькова, В. Г. Правовая экспертиза нормативных правовых актов: проблемы теории и практики / В. Г. Губарькова, Е. В. Нащёкина. — Текст: непосредственный // Молодой ученый. — 2020. — № 25 (315). — С. 244–246.
- Конституция Российской Федерации: принята всенародным голосованием 12 декабря 1993 г.: (с учётом поправок, внесённых Законами РФ о поправках к Конституции РФ от 30 декабря 2008 г. № 6‑ФКЗ, от 30 декабря 2008 г. № 7‑ФКЗ, от 5 февраля 2014 г. № 2‑ФКЗ, от 1 июля 2020 г.) // Российская газета. — 1993. — № 237. — Текст: непосредственный.
- Маричева О. В. Экспертиза проектов нормативных правовых актов: понятие и классификация // Актуальные проблемы юриспруденции: сб. ст. по матер. XXVII междунар. науч.-практ. конф. № 10(26). — Новосибирск: СибАК, 2019. С. 73–81.
- Кобец, П. Н. Особенности правовой экспертизы нормативных правовых актов, проводимой на стадии правотворческого процесса в государствах — членах Европейского союза // Вестник Прикамского социального института. — 2022. — № 1 (91). — С. 14–21.
- Никитина А. В. Правовая экспертиза нормативных правовых актов и их проектов: проблемы правового регулирования / А. В. Никитина, А. О. Чебуракова. — Текст: непосредственный, электронный // Право: современные тенденции: материалы VI Междунар. науч. конф. (г. Краснодар, октябрь 2018 г.). — Краснодар: Новация, 2018. С. 6–9.
- Гулягин, А. Ю. Экспертиза нормативных правовых актов как юридическое средство противодействия коррупции / А. Ю. Гулягин // Юридический мир. 2009. № 12. С. 37–39.
- Мамитова Н. В. экспертиза как междисциплинарный институт // Государственно-правовые исследования. 2020. № 3. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/ekspertiza-kak-mezhdistsiplinarnyy-institut (дата обращения: 30.10.2026).
- Об утверждении Методических рекомендаций по проведению правовой экспертизы нормативных правовых актов субъектов Российской Федерации: приказ Минюста России от 31.05.2012 № 87 (с изм. от 02.10.2019) // СПС «КонсультантПлюс» (дата обращения: 30.10.2026).
- Об утверждении Методических указаний по юридико‑техническому оформлению нормативных правовых актов федеральных органов исполнительной власти: приказ Минюста России от 31.08.2023 № 222 // Официальный интернет‑портал правовой информации. — URL: http://pravo.gov.ru/ (дата обращения: 30.10.2026).
- О нормативных правовых актах в Российской Федерации: проект федерального закона (подготовлен Минюстом России 26.12.2014) // СПС «КонсультантПлюс» (дата обращения: 30.10.2026).
- Глухих, И. Н. Теория систем и системный анализ: учебное пособие / И. Н. Глухих. — 2-е изд., перераб. и доп. — Москва: Проспект, 2025. — 152 с. — ISBN 978–5–392–42878–6; ISBN 978–5–400–01165–8.
- Хайретдинова, М. Д. Дефекты законодательных дефиниций: автореф. дис. … канд. юрид. наук. — Казань, 2011. — С. 12.
- Цыбуляк, С. И. Дефекты конституционно-правового регулирования избирательных отношений: дис. … канд. юрид. наук. — Москва, 2010. — С. 23.
- Обзор по отдельным вопросам судебной практики, связанным с применением законодательства и мер по противодействию распространению на территории Российской Федерации новой коронавирусной инфекции (COVID‑19) № 1: утверждён Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 21 апреля 2020 г. // Официальный сайт Верховного Суда Российской Федерации. — URL: https://www.vsrf.ru/ (дата обращения: 31.10.2026). — Текст: электронный.
- Постановление Конституционного Суда РФ от 25 декабря 2020 г. № 49-П «По делу о проверке конституционности подпункта 3 пункта 5 постановления Губернатора Московской области «О введении в Московской области режима повышенной готовности для органов управления и сил Московской областной системы предупреждения и ликвидации чрезвычайных ситуаций и некоторых мерах по предотвращению распространения новой коронавирусной инфекции (COVID-2019)» на территории Московской области в связи с запросом Протвинского городского суда Московской области» // Официальный сайт Конституционного Суда РФ. — URL: https://www.ksrf.ru/ (дата обращения: 30.10.2026). — Текст: электронный.
- Постановление Конституционного Суда РФ от 15 июля 2020 г. № 36-П «По делу о проверке конституционности статей 15, 16, части первой статьи 151, статей 1069 и 1070 Гражданского кодекса Российской Федерации, статьи 61 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации, частей 1, 2 и 3 статьи 24.7, статей 28.1 и 28.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях в связи с жалобой гражданина А. В. Петрова» // Официальный сайт Конституционного Суда РФ. — URL: https://www.ksrf.ru/ (дата обращения: 30.10.2026). — Текст: электронный.
- Письмо Минздрава России от 17.06.2022 № 30–4/И/2–9890 «О направлении временных методических рекомендаций «Порядок проведения вакцинации против новой коронавирусной инфекции (COVID-19)»» // Официальный сайт Минздрава России. — URL: https://www.law.ru/npd/doc/docid/351563923/modid/99?ysclid=mvveftir4f538042797 (дата обращения: 30.10.2026). — Текст: электронный.
- Летова, Н. В. Государственная социальная помощь отдельным категориям граждан: цифровой разрыв и юридические способы его преодоления / Н. В. Летова, Н. И. Соловяненко // Право и цифровая экономика. — 2020. — № 2. — С. 23–28
- Концепция информационного кодекса Российской Федерации [Текст] / [И. Л. Бачило и др.; под ред. И. Л. Бачило]; Ин-т государства и права Российской акад. наук. — Москва: Канон-плюс, 2014. — 190 с. — ISBN 978–5–88373–409–9.
- Головко В. В., Сахно А. И. основные направления совершенствования законодательства о санитарно-эпидемиологическом благополучии населения российской ФЕДЕРАЦИИ // Правоприменение. 2023. № 2. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/osnovnye-napravleniya-sovershenstvovaniya-zakonodatelstva-o-sanitarno-epidemiologicheskom-blagopoluchii-naseleniya-rossiyskoy (дата обращения: 30.10.2026).

