Введение

Одинаково ли кибербуллинг затрагивает состояние подростка в момент травли и его устойчивое отношение к себе — этот вопрос в отечественной психологии подросткового возраста решается в основном описательно: последствия перечисляются, но их динамика не различается.

В январе 2025 года было опубликовано исследование «Российские школьники: о карьере, патриотизме, буллинге и кибербезопасности», подготовленное агентством «Михайлов и Партнеры. Аналитика» при участии группы компаний «Солар»; каждый пятый (19 %) опрошенный школьник сообщил, что подвергался кибербуллингу [5]. Взрослые оценивают угрозу иначе. По опросу ВЦИОМ, опубликованному в марте 2025 года, взрослые россияне ставят детский кибербуллинг лишь на пятое место среди киберугроз [5]. Когда распространенность травли расходится с вниманием к ней взрослых, эмоциональные последствия для подростка остаются вне поля зрения семьи и школы.

В. М. Ганузин и соавторы ставят цель определить распространенность кибербуллинга среди подростков и оценить влияние запугивания на поведение и здоровье детей [2], а О. Л. Москаленко с коллегами в обзоре 2025 г. сводят отечественные и зарубежные исследования традиционного буллинга и кибербуллинга у детей и подростков [6]. В. Л. Назаров, Н. В. Авербух и А. В. Буйначева описывают формы школьной травли и ее психосоматические проявления на материале мониторинга, проведенного в Свердловской области [7].

Г. У. Утемисова адаптировала «Опросник стратегий преодоления ситуаций кибербуллинга» Ф. Стикка для выявления кибервиктимизации в русско- и казахскоязычных группах [8]. В исследовании Эдинбургского университета самооценка не объясняла связь травли с психическими трудностями [4]. Прикладные материалы, напротив, относят снижение самооценки к прямым последствиям кибербуллинга [3]. До сих пор не разведены ситуативная тревожность и самооценка как последствия с разной динамикой. Цель статьи — обосновать различие во влиянии кибербуллинга на ситуативную тревожность и самооценку подростков и определить меры профилактики, соответствующие каждому эффекту.

В исследовании использован комплексный подход, включающий сравнительный анализ отечественных и зарубежных эмпирических работ, вторичный статистический анализ данных социологических опросов (ВЦИОМ, «Михайлов и Партнеры», «Лаборатория Касперского») и формально-юридический анализ законодательства РФ в сфере информационной безопасности детей. Для оценки психологического состояния подростков рассматривались данные, полученные с применением шкалы ситуативной тревожности Ч. Д. Спилбергера и Ю. Л. Ханина, а также «Опросника стратегий преодоления ситуаций кибербуллинга» Ф. Стикка в адаптации Г. У. Утемисовой. Методологической основой послужило теоретическое разделение эмоциональных реакций на ситуативные (реактивные) и устойчивые личностные изменения (самооценка).

Кибербуллинг, ситуативная тревожность и самооценка в психологическом и правовом понимании

В. М. Ганузин и соавторы определяют кибербуллинг как «преднамеренные агрессивные действия, систематически осуществляемые группой или конкретным лицом с использованием электронных форм взаимодействия» против жертвы, которая не может себя защитить [2]. Определение сохраняет оба классических признака буллинга (неравенство сил и повторяемость) и добавляет к ним электронную среду.

В традиции Ч. Д. Спилбергера и Ю. Л. Ханина ситуативная (реактивная) тревожность описывает состояние человека в конкретный момент, а личностная — устойчивую склонность воспринимать многие ситуации как угрожающие. Самооценка ближе ко второму полюсу: она складывается годами и меняется медленнее эмоционального состояния. Полагаем, что каждый эпизод кибербуллинга прежде всего повышает ситуативную тревожность, а самооценка сдвигается при накоплении эпизодов и отсутствии поддержки.

«Лаборатория Касперского» указывает, что даже если агрессор успокоился, причиненную им эмоциональную травму иногда приходится лечить годами [3]. По данным Эдинбургского университета, опубликованным в 2026 г., ключевыми промежуточными факторами оказались одиночество и нарушение регуляции эмоций, но не самооценка [4].

Там же показано, что нехватка стратегий совладания была сильнее связана с тревожностью, а трудности с контролем импульсов — с поведенческими нарушениями [4]. Этот результат согласуется с логикой опросника Ф. Стикка: его цель — «изучить, как подростки справляются с опытом кибервиктимизации и какие стратегии преодоления связаны с благополучием или неблагоприятными исходами» [8]. Оригинальный опросник проверялся на данных, собранных в Швейцарии, Италии и Ирландии.

Федеральный закон от 29.12.2010 № 436-ФЗ (п. 4 ст. 2) определяет информационную безопасность детей как «состояние защищенности детей, при котором отсутствует риск, связанный с причинением информацией вреда их здоровью» [9]. Федеральным законом от 08.08.2024 № 216-ФЗ в перечень запрещенной для детей информации включена информация, «оскорбляющая человеческое достоинство и общественную нравственность» (п. 3.2 ч. 2 ст. 5) [9]. Обе нормы описывают свойства содержания и его оборот. Кибербуллинг же вредит не столько содержанием отдельного сообщения, сколько повторяемостью и адресностью атак. Закон защищает от вредной информации, но почти не касается ситуации, порождающей реактивную тревогу.

Из сопоставления позиций вытекает рабочий вывод: ситуативная тревожность и самооценка связаны с кибербуллингом через разных посредников и требуют раздельной оценки.

Для такой оценки нужны данные о жертвах, между тем часть отечественных работ сосредоточена на агрессорах. С. С. Антипина изучала взаимосвязи склонности к различным формам киберагрессии с социальным интеллектом подростков; в исследовании приняли участие 317 подростков основной школы [1].

Распространенность кибервиктимизации и структура эмоциональных реакций подростков

В упомянутом опросе школьников в 54 % случаев агрессия проявлялась в виде троллинга и оскорблений (троллинг — намеренное провоцирование собеседника) [5]. В. Л. Назаров и соавторы приводят близкие сведения: 94,6 % случаев приходились на получение жертвами оскорбительных сообщений, 56,6 % — на комментарии [7]. Обе оценки фиксируют преобладание словесной агрессии. Жертва постоянно получает оценочные высказывания о себе, которые направлены на ее самоотношение и репутацию среди сверстников.

Зарубежные оценки заметно выше. По данным, которые приводит «Лаборатория Касперского», 59 % американских подростков подвергались буллингу или преследованию в Сети [3]. Отчасти разрыв с российским опросом объясняется тем, что формулировка «буллинг или преследование» шире вопроса о личном опыте кибербуллинга.

Российская оценка по школьникам примерно втрое ниже американской. Наибольшая доля получена на выборке молодых взрослых (89,2 % респондентов в возрасте 18–29 лет) [7]. У них ретроспективный вопрос охватывает более длительный период жизни в сети, чем у школьников. Для подросткового возраста точнее всего российская оценка по школьникам: в классе из 25 учеников это около пяти пострадавших. Состояние каждого из них нужно оценить сразу после эпизода травли.

Частота травли еще не говорит о характере ее последствий. В. Л. Назаров, Н. В. Авербух и А. В. Буйначева приводят перечень реакций пострадавших, где эмоциональные проявления стоят рядом с соматическими. [7]

Тревожность встречается примерно в 3,4 раза чаще депрессии и в 2,6 раза чаще бессонницы. Вместе с нервозностью реакции тревожного спектра опережают в перечне все соматические проявления. Депрессия и апатия указывают на более глубокие и длительные нарушения, и отмечаются они заметно реже. Такая картина соответствует модели, в которой непосредственным ответом на травлю служит тревога, а устойчивые изменения личности формируются лишь у части пострадавших.

Самооценка в этом перечне не измерялась, и ее связь с травлей по отечественным данным можно установить только косвенно.

Реакции подростка во многом скрыты от взрослых. В упомянутом опросе ВЦИОМ на первом месте — интернет-зависимость у детей (этого опасаются 34 % россиян) [5]. Можно полагать, что внимание родителей смещается ко времени, которое ребенок проводит в сети, а содержание его переписки со сверстниками уходит на второй план.

По совокупности данных тревожность — наиболее частое проявление кибервиктимизации. Поэтому в профилактике приоритетны меры, которые действуют сразу после эпизода травли, пока реактивная тревога только возникает.

Меры снижения ситуативной тревожности у подростков, пострадавших от кибербуллинга

Регулирование строится вокруг информационной продукции, к которой ст. 2 Федерального закона № 436-ФЗ относит и информацию, распространяемую посредством информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе сети «Интернет» [9]. Обязанности по закону несут производители и распространители продукции, а не сверстники, которые пишут оскорбления в личных сообщениях. Подросток, которого оскорбляет в мессенджере одноклассник, остается вне этой модели защиты. Ответ на такую ситуацию приходится искать в школьной дисциплине и психолого-педагогической помощи. Поэтому основная нагрузка ложится на образовательные организации.

Пример регионального решения — Свердловская область: здесь мониторинг проводился в рамках проекта РФФИ № 19–29–14176 при содействии Института развития образования Свердловской области [7]. Мониторинг показывает частоту травли и перечень реакций. Острое состояние пострадавшего он, однако, не отличает от устойчивых характеристик.

Руководитель эдинбургского исследования, докторант Эдинбургского университета Исюань Ли, подчеркивает: «То, что происходит после травли, также имеет значение» [4]. По ее словам, подросткам после кибербуллинга нужна своевременная поддержка, чтобы справляться с одиночеством и тяжелыми эмоциями. Для школы из этого следует двухступенчатая схема помощи. Первая ступень снимает острую тревогу, вторая восстанавливает навыки совладания и связи со сверстниками.

Первая ступень рассчитана на первые дни после выявления эпизода, вторая — на учебную четверть. На практике схема включает следующие элементы: — фиксация эпизода и сохранение переписки при участии родителей; — педагогу-психологу — беседа с пострадавшим и замер ситуативной тревожности в первые дни; — если через месяц тревожность остается высокой, стратегии совладания проверяются по опроснику Ф. Стикка в адаптации Г. У. Утемисовой [8]; — групповые занятия по навыкам совладания в течение четверти.

Педиатрический подход В. М. Ганузина и соавторов, в котором рассматриваются клинические проявления и профилактика, дополняет школьную схему: соматические жалобы подростка (боль, бессонница) могут подсказать врачу, что за ними стоит скрытая кибервиктимизация [2].

Для законодателя остается открытым вопрос, нужно ли распространять понятие информационной безопасности детей на повторяющуюся межличностную агрессию в мессенджерах. Для этого пришлось бы определить, кто несет ответственность, если агрессор — сам несовершеннолетний.

Заключение

Кибербуллинг сохраняет признаки традиционной травли — преднамеренность, повторяемость и неравенство сил, — но электронная среда лишает подростка безопасного пространства, поэтому ситуативная тревожность оказывается самым непосредственным следствием травли.

Тревожность и самооценка связаны с травлей через разных посредников. Тревожность соотносится прежде всего с нехваткой стратегий совладания. Изменение самооценки, по всей видимости, выступает отдаленным результатом накопления эпизодов и одиночества. Законодательство о защите детей от информации ориентировано на свойства содержания и не охватывает межличностную травлю как ситуацию.

На практике выводы позволяют разделить школьную помощь на экстренную ступень, которая снижает ситуативную тревожность, и длительную работу со стратегиями совладания. Если включить шкалу ситуативной тревожности в региональные мониторинги, можно будет отличать проходящую реакцию от закрепляющегося неблагополучия.

Выводы о самооценке предварительны: в российских работах ее не измеряли вместе с ситуативной тревожностью на одной выборке подростков. Дальнейшие исследования можно вести в трех направлениях. Лонгитюдные замеры на школьных выборках покажут, различается ли динамика тревожности и самооценки после прекращения травли. Правовое направление связано с тем, может ли понятие информационной безопасности детей охватывать повторяющуюся агрессию сверстников.

Литература:

1. Антипина С. С. Социальный интеллект и проявление киберагрессии у подростков // Психология человека в образовании. 2022. Т. 4. № 2. С. 133–144. URL: https://doaj.org/article/ee2ad0374ed148629c61d0222a6acf96 (дата обращения: 23.09.2026).
2. Ганузин В. М., Маскова Г. С., Мозжухина Л. И., Шубина Е. В. Кибербуллинг среди подростков // Российский педиатрический журнал имени М. Я. Студеникина. 2025. Т. 28. № 1. С. 79–84. URL: https://www.rosped.ru/jour/article/view/1247/0 (дата обращения: 23.09.2026).
3. Каковы последствия кибербуллинга? // Официальный сайт «Лаборатории Касперского». URL: https://www.kaspersky.ru/resource-center/preemptive-safety/cyberbullying-effects (дата обращения: 23.09.2026).
4. Кибербуллинг связали с психическими проблемами у подростков // Наша Газета Крым. 2026. URL: https://ncrim.ru/tehnologii/view/kiberbulling-svazali-s-psihiceskimi-problemami-u-podrostkov (дата обращения: 23.09.2026).
5. Кибербуллинг среди подростков и детей в России: статистика ВЦИОМ 2025 // ADPASS. 2025. URL: https://adpass.ru/kiberbulling-sredi-podrostkov-i-detej-v-rossii/ (дата обращения: 23.09.2026).
6. Москаленко О. Л. [и др.] Буллинг и кибербуллинг у детей и подростков: признаки, виды, формы, профилактика (обзор литературы) // Обозрение психиатрии и медицинской психологии имени В. М. Бехтерева. 2025. URL: https://www.bekhterevreview.com/jour/article/view/1128/0 (дата обращения: 23.09.2026).
7. Назаров В. Л., Авербух Н. В., Буйначева А. В. Буллинг и кибербуллинг в современной школе // Образование и наука. 2021. URL: https://www.edscience.ru/jour/article/download/2591/1068 (дата обращения: 23.09.2026).
8. Утемисова Г. У. «Опросник стратегий преодоления ситуаций кибербуллинга»: структура и первичные психометрические характеристики // Психология человека в образовании. 2024. Т. 6. № 3. С. 362–383. URL: https://doaj.org/article/10cb4ebb13bf4d0e9e48f1e444b1fe30 (дата обращения: 23.09.2026).
9. Федеральный закон от 29.12.2010 № 436-ФЗ «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию» (ред. от 29.12.2025). URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_108808/ (дата обращения: 23.09.2026).