The article examines legal issues of concluding civil law contracts by digital means. It analyses the provisions of the Civil Code of the Russian Federation on the electronic form of transactions as amended by Federal Law No. 34-FZ of 18 March 2019, the legislation on electronic signatures, Federal Law No. 289-FZ of 31 July 2025 on the platform economy, which entered into force on 1 October 2026, and recent case law of the Supreme Court of the Russian Federation, including its 2026 ruling on an agreement reached via a messenger. The author argues that digitalisation has shifted the problem from the form of a contract to three evidentiary questions: attribution of the expression of will, the unaltered version of the agreed terms, and the moment of conclusion. A smart contract is treated as a method of performance rather than a separate contractual form. Legislative proposals are formulated.

Keywords: civil contract, contract formation, electronic form of transaction, written form, electronic signature, offer, acceptance, messenger, digital platform, smart contract.

Введение

Договор, заключенный без бумажного документа и собственноручных подписей, стал обычным явлением гражданского оборота. Покупка товара на маркетплейсе, оформление подписки нажатием кнопки, обмен электронными документами через систему ЭДО, согласование условий поставки в мессенджере — все это способы заключения договора, которые еще полтора десятилетия назад вызывали бы вопрос о соблюдении письменной формы. Сегодня этот вопрос во многом снят законодателем, однако на его месте возникли новые проблемы, которые классическая конструкция оферты и акцепта решает не всегда однозначно.

Поворотным моментом стал Федеральный закон от 18.03.2019 № 34-ФЗ, дополнивший ст. 160 ГК РФ правилом о том, что письменная форма сделки соблюдается и при ее совершении с помощью электронных либо иных технических средств [12]. Тем не менее в доктрине до сих пор нет единства относительно правовой природы электронной формы [3; 5], а судебная практика продолжает вырабатывать критерии, по которым переписка в мессенджере или нажатие кнопки на сайте признаются юридически значимым волеизъявлением. Дополнительную актуальность теме придают два события 2026 г.: вступление в силу 1 октября 2026 г. Федерального закона № 289-ФЗ о платформенной экономике [14] и определение Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда РФ, допустившее согласование условий соглашения посредством переписки в мессенджере [16].

Цель исследования — выявить, как применение цифровых технологий преобразует юридический состав заключения гражданско-правового договора, и сформулировать предложения по совершенствованию его правового регулирования. Для достижения цели поставлены задачи: проанализировать легальную модель электронной формы договора и доктринальные подходы к ней; исследовать проблему идентификации стороны договора; рассмотреть особенности оферты и акцепта в цифровой среде с учетом новейшей судебной практики; оценить новеллы законодательства о платформенной экономике; определить место смарт-контракта в механизме заключения договора.

Методологическую основу составили формально-юридический, сравнительно-правовой и системный методы, а также анализ судебной практики. Нормативная база исследования приведена по состоянию на октябрь 2026 г.

1. Электронная форма договора: легальная модель и доктринальные подходы

Действующий ГК РФ не выделяет электронную форму в качестве самостоятельной формы сделки. Согласно абз. 2 п. 1 ст. 160 ГК РФ письменная форма считается соблюденной при совершении сделки с помощью электронных либо иных технических средств, позволяющих воспроизвести на материальном носителе в неизменном виде содержание сделки; требование о наличии подписи при этом выполнено, если использован любой способ, позволяющий достоверно определить лицо, выразившее волю [10]. Пункт 2 ст. 434 ГК РФ соответственно допускает заключение письменного договора путем составления одного документа, в том числе электронного, либо путем обмена электронными документами или иными данными по правилам абз. 2 п. 1 ст. 160 ГК РФ. Понятие электронного документа раскрывается в п. 11.1 ст. 2 Федерального закона «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» как документированной информации, представленной в электронной форме [13].

Таким образом, законодатель выбрал модель функционального приравнивания: электронный способ фиксации волеизъявления признается письменной формой, если выполняет две функции письменного документа — фиксирует содержание сделки в неизменном виде и позволяет установить ее автора. Как отмечает Л. Ю. Василевская, речь идет о юридико-техническом приеме, посредством которого различные по своей сути явления приравнены друг к другу для установления общего правового режима [4, с. 27]. Тот же автор обращает внимание, что новелла не ответила на вопрос, к какой из двух разновидностей простой письменной формы — единому документу или обмену документами — относится электронный договор, а это имеет практическое значение, прежде всего для сделок с недвижимостью [4, с. 27–28].

В доктрине представлена и противоположная позиция. Л. Г. Ефимова полагает, что электронная форма — новая форма волеизъявления, существующая наряду с устной и письменной. В обоснование указывается, что электронный документ может существовать не только как «статический» файл, внешне сходный с бумажным документом, но и как компьютерная программа — «динамический гипертекстовый документ», а кроме того, при электронном заключении договора может отсутствовать подпись как обязательный реквизит традиционной письменной формы [5, с. 133–136]. Отсюда предлагается дополнить ГК РФ специальной нормой об электронной форме сделки.

Представляется, что спор о самостоятельности электронной формы имеет в большей мере теоретическое значение. Практически значимо другое: сам законодатель сформулировал требования к электронной форме не через внешний вид документа, а через результат — воспроизводимость содержания и достоверность определения лица. Тем самым вопрос «соблюдена ли форма?» трансформируется в вопрос «доказаны ли содержание и авторство волеизъявления?». Именно в этой плоскости, как будет показано далее, и лежат основные проблемы заключения договоров с использованием цифровых технологий. Следует также учитывать, что несоблюдение формы само по себе не влечет признания договора незаключенным, если стороны достигли соглашения по всем существенным условиям (п. 2 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 25.12.2018 № 49) [15], а сторона, принявшая исполнение, по общему правилу не вправе ссылаться на незаключенность договора (п. 3 ст. 432 ГК РФ).

2. Идентификация стороны договора и электронная подпись

Традиционная собственноручная подпись выполняет одновременно две функции: идентифицирует лицо и завершает его волеизъявление. В цифровой среде эти функции разделяются. Законодатель отказался от обязательности электронной подписи, допустив «любой способ, позволяющий достоверно определить лицо, выразившее волю» (абз. 2 п. 1 ст. 160 ГК РФ). Л. Г. Ефимова справедливо оценивает это как наиболее серьезное отличие электронного договора от договора в традиционной письменной форме [5, с. 134].

Вместе с тем электронная подпись остается наиболее надежным способом идентификации. Федеральный закон от 06.04.2011 № 63-ФЗ «Об электронной подписи» различает простую и усиленную (неквалифицированную и квалифицированную) электронную подпись [11]. Электронный документ, подписанный усиленной квалифицированной подписью, признается равнозначным документу на бумажном носителе, подписанному собственноручно (ч. 1 ст. 6), тогда как простая и усиленная неквалифицированная подписи приобретают такое значение лишь в случаях, установленных законом, иными нормативными актами или соглашением участников электронного взаимодействия (ч. 2 ст. 6). Отсюда следует практически важный вывод: при использовании простой электронной подписи (кода из SMS, логина и пароля личного кабинета) решающее значение имеет предварительное соглашение сторон о порядке ее применения, как правило, заключаемое в форме правил сервиса или рамочного договора.

Даже усиленная квалифицированная подпись не исключает спора об авторстве. Л. Ю. Василевская обращает внимание на распространенную практику передачи руководителем организации носителя ключа подписи другому лицу и указывает, что с юридико-технической точки зрения это равнозначно передаче чистых бланков с подписью руководителя; оспорить договор, подписанный таким образом, на основании отсутствия полномочий практически невозможно, поскольку владелец ключа обязан обеспечивать его конфиденциальность [4, с. 32]. Следовательно, риск неправомерного использования ключа законодатель возлагает на его владельца — решение, оправданное с точки зрения стабильности оборота.

Сложнее обстоит дело со способами идентификации, не основанными на электронной подписи: номером телефона, аккаунтом в мессенджере, адресом электронной почты. Закон не устанавливает для них никаких специальных правил, и достоверность определения лица оценивается судом по совокупности обстоятельств. Полагаем, что здесь уместно разграничить два вопроса: принадлежность канала связи стороне и принадлежность конкретного сообщения этому каналу. Первый вопрос решается указанием реквизитов в договоре или предшествующим поведением сторон, второй — средствами доказывания (нотариальный осмотр, выгрузка из системы, отсутствие возражений другой стороны). Такой подход сближает оценку переписки с правилами ст. 165.1 ГК РФ о юридически значимых сообщениях, где также имеет значение риск неполучения корреспонденции по адресу, указанному самим лицом.

3. Оферта и акцепт в цифровой среде. Переписка в мессенджерах

Цифровые технологии не изменили базовой модели заключения договора: соглашение по-прежнему достигается путем акцепта оферты, совместной разработки условий или иным способом, в том числе когда воля сторон явствует из их поведения (п. 1 постановления Пленума № 49) [15]. Однако они существенно изменили способы выражения оферты и акцепта.

Наиболее распространенной является модель публичной оферты (ст. 437 ГК РФ), размещенной на сайте или в приложении, и акцепта путем нажатия кнопки («Принять», «Оплатить», «Оформить заказ»). В литературе такие соглашения именуются click-wrap-соглашениями [8, с. 282]; в российском праве их квалификация основывается на п. 3 ст. 438 ГК РФ: совершение лицом, получившим оферту, действий по выполнению указанных в ней условий признается акцептом. Пленум Верховного Суда РФ разъяснил, что для квалификации конклюдентных действий в качестве акцепта достаточно, чтобы лицо приступило к исполнению предложенного договора на условиях, указанных в оферте (п. 13 постановления № 49) [15]. Нажатие кнопки с одновременной оплатой укладывается в эту конструкцию без затруднений.

Проблемы возникают в другом. Во-первых, условия оферты в цифровой среде изменчивы: текст на сайте может быть отредактирован в любой момент, и через год после акцепта сторона нередко не в состоянии доказать, в какой редакции он состоялся. Требование абз. 2 п. 1 ст. 160 ГК РФ о воспроизведении содержания сделки «в неизменном виде» в такой ситуации фактически выполняется лишь силами оферента, который контролирует сервер. Во-вторых, условия часто изложены гипертекстом — через ссылки на правила, тарифы и политики, — что Л. Г. Ефимова удачно охарактеризовала как «гипертекстовый электронный документ», который должен рассматриваться как единое целое [5, с. 134]. Возникает вопрос, какие из документов, доступных по ссылкам, охватываются акцептом.

Особого внимания заслуживает заключение договоров посредством переписки в мессенджерах. В 2026 г. Судебная коллегия по экономическим спорам Верховного Суда РФ рассмотрела спор в деле о банкротстве ФГУП «Главное военно-строительное управление № 12» (дело № А40–107430/2017) [16]. После признания недействительным платежа контрагент должника возвращал денежные средства тремя траншами по графику, который конкурсный управляющий сам составил и направил ему в мессенджере. Впоследствии управляющий потребовал взыскать проценты за пользование чужими денежными средствами, а суд округа удовлетворил требование, указав, что соглашение о рассрочке не было заключено в простой письменной форме по правилам ст. 434 ГК РФ. Верховный Суд отменил постановление кассации и оставил в силе акты нижестоящих судов, признав, что существенные условия порядка погашения задолженности могли быть согласованы в переписке, принадлежность которой управляющий не оспаривал, а дополнительные санкции к должнику, исполнявшему согласованный график, противоречат принципу добросовестности.

Значение этого определения не следует ни преуменьшать, ни преувеличивать. Оно не означает, что любая переписка в мессенджере становится договором: в деле были установлены согласование конкретного графика, отсутствие спора о принадлежности сообщений и реальное исполнение. Однако суд последовательно применил функциональный критерий абз. 2 п. 1 ст. 160 ГК РФ и отказался от формального подхода, при котором отсутствие «надлежаще оформленного» документа само по себе лишает защиты сторону, добросовестно положившуюся на достигнутую договоренность. Это согласуется с п. 3 ст. 432 ГК РФ и п. 2 постановления Пленума № 49.

Из анализа следует, что в спорах о заключении договора с помощью цифровых средств суд фактически проверяет три обстоятельства: атрибуцию (от кого исходит волеизъявление), фиксацию (каково неизменное содержание согласованных условий) и момент (когда наступило соглашение и в какой редакции условий). Ни одно из этих обстоятельств не связано с внешним видом документа, а каждое — с возможностью доказывания.

4. Заключение договоров на цифровых платформах

Новым этапом развития регулирования стал Федеральный закон от 31.07.2025 № 289-ФЗ «Об отдельных вопросах регулирования платформенной экономики в Российской Федерации», основные положения которого вступили в силу 1 октября 2026 г. [14]. Закон впервые закрепил понятия цифровой платформы, посреднической цифровой платформы, ее владельца, оператора и партнеров. Существенно, что посредническая платформа определяется через ее договорную функцию: она должна обеспечивать возможность разместить предложение, заключить договор и произвести оплату. Иными словами, законодатель признал цифровую платформу самостоятельной средой заключения гражданско-правовых договоров.

Для темы исследования значимы три группы положений Закона. Первая касается формы и доступности договора между оператором и партнером: договор заключается и изменяется в электронном виде и размещается оператором в сети Интернет и (или) в личном кабинете партнера с обеспечением беспрепятственного доступа к нему. Вторая устанавливает перечень условий, которые такой договор должен содержать обязательно. Третья регулирует одностороннее изменение договора оператором: согласно ст. 12 Закона уведомление в электронной форме направляется не менее чем за 45 дней, если изменение касается, в частности, увеличения вознаграждения оператора, и не менее чем за 15 дней в остальных случаях. Кроме того, личный кабинет на платформе признан каналом обмена юридически значимыми сообщениями.

Оценивая эти новеллы, следует отметить, что они подтверждают вывод, сделанный в предыдущем разделе: законодатель регулирует не внешнюю форму договора, а условия, при которых его содержание остается доступным и доказуемым. Обязанность размещать действующую редакцию договора и заблаговременно уведомлять об изменениях решает проблему «плавающих» условий оферты, но только в отношениях между оператором и партнером. На потребителя, акцептующего публичную оферту продавца или сервиса, эти гарантии не распространяются.

Вместе с тем Закон вызывает и критические замечания. По своей природе договор оператора с партнером является договором присоединения (ст. 428 ГК РФ), и право оператора изменять его в одностороннем порядке при соблюдении срока уведомления не сопровождается ограничением частоты или содержания таких изменений. Срок уведомления сам по себе не легитимирует изменение, ухудшающее положение партнера, поэтому сохраняют значение общие механизмы защиты присоединившейся стороны (п. 2 ст. 428 ГК РФ). В трудоправовой литературе также отмечается, что закрепленная Законом гражданско-правовая модель отношений с партнерами-исполнителями — самозанятыми лицами — содержит ряд элементов, заимствованных из трудового законодательства [9, с. 21–23], что ставит вопрос о пределах договорной квалификации платформенной занятости.

5. Смарт-контракт: способ заключения или способ исполнения договора

Наибольшие ожидания в литературе были связаны со смарт-контрактами — программным кодом, обеспечивающим автоматическое исполнение условий при наступлении заданных обстоятельств. А. И. Савельев в 2016 г. охарактеризовал их как «начало конца классического договорного права», указав на неприменимость к ним ряда базовых категорий — обязанности, неисполнения, ответственности [7]. Впоследствии в доктрине сформировался широкий спектр позиций: смарт-контракт рассматривался как техническое решение, не имеющее собственной правовой природы, как несамостоятельная договорная конструкция, как способ исполнения традиционного договора [6].

Российский законодатель ответил на этот вопрос в той же реформе 2019 г. Абзац второй ст. 309 ГК РФ допускает, что условиями сделки может быть предусмотрено исполнение обязательств при наступлении определенных обстоятельств без отдельно выраженного дополнительного волеизъявления сторон путем применения информационных технологий, определенных условиями сделки [10; 12]. Тем самым смарт-контракт помещен в главу об исполнении обязательств, а не в нормы о форме сделки или заключении договора.

Полагаем, что такое решение верно. Автоматизируется не согласование воли, а исполнение уже согласованного: воля сторон выражается при заключении договора, в том числе о применении конкретной технологии, а код лишь реализует ее. Д. Е. Богданов убедительно показывает, что «революция» в договорном праве не состоялась: концепция «легального» смарт-контракта не решает проблему неполноты договора, и цифровой код сохраняет для договора вспомогательное значение [1]. Г. Варбанова выявляет ключевой риск — некорректный перевод воли сторон с юридического языка на язык программы: смарт-контракт может исполниться, но результат не будет соответствовать тому, на что рассчитывали стороны [2, с. 1033].

Отсюда вытекает практический вывод для темы заключения договора. Если стороны согласовали условия только в виде кода, при споре суд должен установить действительную общую волю сторон по правилам ст. 431 ГК РФ, а для этого нужен человекочитаемый текст. Поэтому разумной моделью представляется «гибридный» договор: условия излагаются на естественном языке с указанием, что их исполнение (полностью или в части) осуществляется посредством определенной информационной системы, а при расхождении текста и кода приоритет имеет текст. Такая модель полностью укладывается в действующие ст. 160, 309 и 434 ГК РФ и не требует признания смарт-контракта самостоятельной формой сделки.

Заключение

Проведенное исследование позволяет сформулировать следующие выводы.

1. Российский законодатель избрал модель функционального приравнивания электронной формы к письменной: форма считается соблюденной, если технические средства обеспечивают воспроизведение содержания сделки в неизменном виде и достоверное определение лица, выразившего волю. Спор о самостоятельности электронной формы в доктрине сохраняется, однако его практическое значение невелико.
2. Цифровизация сместила центр тяжести проблемы заключения договора с соблюдения формы на доказывание трех обстоятельств: атрибуции волеизъявления, фиксации неизменного содержания условий и момента заключения договора. Именно эти обстоятельства проверяют суды в спорах о договорах, заключенных с помощью цифровых средств.
3. Определение Верховного Суда РФ 2026 г. по делу № А40–107430/2017 закрепило функциональный подход к переписке в мессенджерах: согласование существенных условий в переписке, принадлежность которой не оспаривается, может образовывать договор, а формальная ссылка на отсутствие единого документа не должна использоваться вопреки принципу добросовестности.
4. Федеральный закон № 289-ФЗ признал цифровую платформу средой заключения договоров и установил гарантии доступности и стабильности условий договора оператора с партнером, однако эти гарантии не распространяются на иные договоры, заключаемые в цифровой среде, а право оператора на одностороннее изменение договора нуждается в содержательных ограничениях.
5. Смарт-контракт является способом исполнения обязательства (абз. 2 ст. 309 ГК РФ), а не самостоятельной формой или способом заключения договора. Оптимальна модель «гибридного» договора с приоритетом текста над кодом.

На основании изложенного предлагается дополнить законодательство следующими положениями:

— закрепить в ст. 434 ГК РФ опровержимую презумпцию, согласно которой сообщение, направленное с использованием канала связи (адреса электронной почты, номера телефона, учетной записи в мессенджере или информационной системе), указанного стороной в договоре или ранее использовавшегося ею в отношениях с контрагентом, считается исходящим от этой стороны, пока не доказано иное;

— установить для лица, профессионально размещающего публичную оферту в сети Интернет, обязанность хранить редакцию условий, действовавшую на момент акцепта, в течение срока исковой давности и предоставлять ее акцептанту по запросу, распространив тем самым на все договоры, заключаемые онлайн, логику, уже воспринятую Законом о платформенной экономике.

Перспективы дальнейшего исследования связаны с вопросами заключения договоров с участием программных агентов и систем искусственного интеллекта, действующих от имени стороны без ее непосредственного участия в каждом волеизъявлении.

Литература:

1. Богданов Д. Е. Несостоявшаяся технологическая революция в договорном праве: апологетика традиционалистской трактовки договора // Lex russica. 2023. Т. 76, № 3. С. 21–40. DOI: 10.17803/1729–5920.2023.196.3.021–040.
2. Варбанова Г. Правовая природа смарт-контрактов: договор или программный код? // Journal of Digital Technologies and Law. 2023. Т. 1, № 4. С. 1028–1041. DOI: 10.21202/jdtl.2023.44.
3. Василевская Л. Ю. Электронная форма сделок в условиях развития цифровых технологий: проблемы определения и толкования // Хозяйство и право. 2019. № 9. С. 15–30.
4. Василевская Л. Ю. Электронная форма сделок с недвижимостью: проблемы правоприменения в условиях цифровизации // Вестник Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА). 2024. № 11. С. 25–34. DOI: 10.17803/2311–5998.2024.123.11.025–034.
5. Ефимова Л. Г. Еще раз о понятии и правовой природе электронной формы сделки // Lex russica. 2019. № 8. С. 129–137. DOI: 10.17803/1729–5920.2019.153.8.129–137.
6. Ефимова Л. Г., Михеева И. Е., Чуб Д. В. Сравнительный анализ доктринальных концепций правового регулирования смарт-контрактов в России и зарубежных странах // Право. Журнал Высшей школы экономики. 2020. № 4. С. 78–105. DOI: 10.17323/2072–8166.2020.4.78.105.
7. Савельев А. И. Договорное право 2.0: «умные» контракты как начало конца классического договорного права // Вестник гражданского права. 2016. № 3. С. 32–60.
8. Савельев А. И. Электронная коммерция в России и за рубежом: правовое регулирование. 3-е изд., перераб. и доп. М.: Статут, 2020.
9. Черных Н. В. Федеральный закон о платформенной экономике: взгляд с позиции трудового права // Вестник Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА). 2026. № 2. С. 20–29. DOI: 10.17803/2311–5998.2026.138.2.020–029.
10. Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая) от 30.11.1994 № 51-ФЗ // Собрание законодательства РФ. 1994. № 32. Ст. 3301.
11. Федеральный закон от 06.04.2011 № 63-ФЗ «Об электронной подписи» // Собрание законодательства РФ. 2011. № 15. Ст. 2036.
12. Федеральный закон от 18.03.2019 № 34-ФЗ «О внесении изменений в части первую, вторую и статью 1124 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации» // Официальный интернет-портал правовой информации. URL: http://publication.pravo.gov.ru/Document/View/0001201903180027 (дата опубликования: 18.03.2019).
13. Федеральный закон от 27.07.2006 № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» // Собрание законодательства РФ. 2006. № 31 (ч. 1). Ст. 3448.
14. Федеральный закон от 31.07.2025 № 289-ФЗ «Об отдельных вопросах регулирования платформенной экономики в Российской Федерации» // Официальный интернет-портал правовой информации. URL: http://pravo.gov.ru (дата опубликования: 31.07.2025).
15. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 25.12.2018 № 49 «О некоторых вопросах применения общих положений Гражданского кодекса Российской Федерации о заключении и толковании договора» // Российская газета. 2019. 11 янв.
16. Определение Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда РФ от 20.03.2026 № 305-ЭС24–4991(13) по делу № А40–107430/2017 // Картотека арбитражных дел. URL: https://kad.arbitr.ru (дата обращения: 22.10.2026).