Большинство договоров, которые граждане и организации заключают на расстоянии, сегодня оформляется без бумаги. Стороны обмениваются электронными письмами, нажимают кнопку согласия на сайте, подтверждают заказ кодом из СМС-сообщения. Долгое время закон не давал ясного ответа на вопрос, соблюдена ли в таких случаях письменная форма. Ответ появился в 2019 г.: абзац второй п. 1 ст. 160 ГК РФ установил, что письменная форма считается соблюденной и тогда, когда сделка совершена с помощью электронных либо иных технических средств, позволяющих воспроизвести ее содержание на материальном носителе в неизменном виде, а требование о подписи выполнено, если использован любой способ, позволяющий достоверно определить лицо, выразившее волю [1]. Тем же законом была изменена редакция п. 2 ст. 434 ГК РФ о заключении договора путем обмена электронными документами [1; 2]. Казалось бы, спор исчерпан. Однако вопрос о том, является ли электронная форма самостоятельной или только разновидностью письменной, после реформы стал обсуждаться еще активнее. От ответа на него зависит, нужны ли Гражданскому кодексу новые нормы и какими они должны быть.

Наиболее последовательно самостоятельность электронной формы отстаивает Л. Г. Ефимова. Ее главный довод связан с природой электронного документа. Он записан не на человеческом языке, а цифровым кодом, и чтобы человек мог его прочитать, документ нужно преобразовать в доступный для восприятия вид. Кроме того, электронный документ может существовать не только как файл, внешне похожий на бумажный документ, но и как программа, которая следит за исполнением договора, реагирует на новые события и показывает актуальное состояние отношений сторон. Еще одно различие касается подписи: при электронном способе заключения договора подпись сторон может вообще отсутствовать, и в этом Л. Г. Ефимова видит самое серьезное отличие от традиционной письменной формы. Ее вывод однозначен: «электронная форма сделки не является разновидностью простой письменной формы», поэтому Гражданский кодекс нужно дополнить специальной нормой о ней [3, с. 132–136].

Сходные предложения встречаются и у других авторов. Я. Г. Бигалиева предлагает определить электронную форму договора как разновидность формы, при которой воля сторон выражается электронными средствами связи и фиксируется в электронном документе, и закрепить это определение в новой ст. 434.1 ГК РФ [4, с. 106]. При этом не учтено, что статья с таким номером в кодексе уже есть и посвящена переговорам о заключении договора. Более осторожна Д. П. Стригунова. По ее мнению, «уже можно вести речь об электронной форме как самостоятельной форме контракта, которая в большинстве случаев может признаваться аналогом (своего рода фикцией) письменной формы договора» [5, с. 163]. В этой формулировке есть внутреннее противоречие. Самостоятельной форме не нужно быть фикцией другой формы, а форма, которая признается письменной в силу фикции, уже не может считаться самостоятельной.

Слабость первой позиции хорошо видна, если обратиться к последствиям. Форма сделки имеет значение прежде всего потому, что ее несоблюдение влечет неблагоприятные последствия: стороны лишаются права ссылаться на свидетельские показания, а в случаях, прямо указанных в законе, сделка признается недействительной (ст. 162 ГК РФ). А. В. Бодиловский справедливо обращает внимание на то, что для правовых последствий имеют значение лишь два состояния: форма либо соблюдена, либо нет. Отсюда он делает вывод, что ни электронную, ни дистанционную форму выделять не требуется [6, с. 109]. Если ввести в кодекс третью форму, придется решать, что будет при ее нарушении. Скорее всего, ответ совпадет с последствиями нарушения письменной формы, и новая категория не даст участникам оборота дополнительных гарантий. Доводы о машинном языке и динамических документах описывают реальные свойства электронных документов, но касаются доказывания содержания договора и его исполнения, а не формы.

Сторонники второй позиции исходят из того, что технология меняет только способ записи текста. А. А. Крыцула пишет: «Возможности для заключения контрактов, которые привносит интернет, чисто технологические, и поэтому такой обмен волеизъявлениями должен относиться к письменной форме». Переход от пера и бумаги к компьютеру он считает естественным развитием способов передачи информации, а не появлением новой формы сделок. Одновременно исследователь обращает внимание на юридическую технику: законодатель прибегнул к правовой фикции, указав, что письменная форма в этих случаях «считается соблюденной» [7, с. 31]. О. С. Гринь приходит к тому же выводу и описывает новую систему так: письменная форма договора теперь существует в двух основных вариантах, когда стороны подписывают один документ или обмениваются документами, и дополняется двумя фикциями: акцептом письменной оферты путем совершения действий и совершением сделки электронными либо иными техническими средствами. По его оценке, реформой введен «еще один случай фикции письменной формы договора» [8, с. 56].

Выбор российского законодателя становится понятнее при сравнении с международными актами. Типовой закон ЮНСИТРАЛ об электронной торговле 1996 г. [9] не создает электронной формы. Он лишь запрещает отказывать договору в силе на том основании, что при его заключении использовались сообщения данных, и признает требование письменной формы выполненным, если информация доступна для последующего использования. Так же построена Конвенция ООН об использовании электронных сообщений в международных договорах 2005 г.: электронное сообщение отвечает требованию о письменной форме, если содержащаяся в нем информация доступна для последующего обращения к ней (ст. 9) [10]. Для России Конвенция действует с 1 августа 2014 г., однако с оговоркой о том, что она применяется только по соглашению сторон. Такой подход называют принципом функционального эквивалента: электронный документ не объявляется письменным, но при соблюдении определенных условий выполняет ту же функцию и влечет те же последствия. Как отмечает О. С. Гринь, после реформы нормы ГК РФ воспроизводят именно это решение, включая требование воспроизводимости информации [8, с. 54, 56].

Национальные правопорядки решают ту же задачу по-разному. Германское гражданское уложение выделяет электронную форму в отдельную категорию (§ 126a): письменную форму можно заменить электронной, но только если документ подписан квалифицированной электронной подписью [10]. Французское право, по данным А. В. Бодиловского, считает электронный договор равнозначным письменному при двух условиях: личность того, кто его заключил, можно надежно установить, а сам документ сохраняется целым и без изменений [6, с. 72]. Первый путь можно назвать формально-техническим: закон указывает конкретный инструмент, без которого форма не соблюдена. Второй путь функциональный: закон называет цель, а средства ее достижения оставляет сторонам. А. В. Бодиловский считает, что «отечественное регулирование схожих вопросов находится где-то между Францией и Германией» [6, с. 73], и с этим можно согласиться. Общие критерии ст. 160 ГК РФ близки к французским, однако аналог собственноручной подписи по-прежнему допускается лишь в случаях и в порядке, предусмотренных законом, иными правовыми актами или соглашением сторон. Германская модель надежна, но плохо подходит для массового оборота: покупатель интернет-магазина квалифицированной подписью почти никогда не пользуется.

Принять модель фикции еще не значит решить все проблемы. Условия, названные в ст. 160 ГК РФ, сформулированы слишком обобщенно. Требование о возможности воспроизвести содержание сделки на материальном носителе А. В. Бодиловский считает неудачным, поскольку из него неясно, достаточно ли сохранить файл или нужно распечатать документ, а распечатка без подписей сторон юридической силы не имеет. Исследователь предлагает говорить о фиксации содержания сделки на материальном носителе, позволяющей воспроизвести его в неизменном виде [6, с. 101–102]. Л. Г. Ефимова добавляет, что закон фактически требует «перевода» договора с компьютерного языка на язык человека [3, с. 133]. Сложности возникают и с неизменностью текста. Е. А. Летягина отмечает, что электронная сделка «одновременно может иметь статус и подлинника, и копии, а вносимые изменения не всегда могут быть определены во времени» [11, с. 253]. Практическое значение этой проблемы показывает пример, приведенный А. В. Бодиловским: после возникновения спора продавец редактирует текст оферты на сайте, и покупатель уже не может доказать, на каких условиях он присоединился к договору. Поэтому исследователь предлагает включить в число условий соблюдения формы возможность отследить внесение изменений в документ [6, с. 105–106].

Второе условие, достоверное определение лица, выразившего волю, отражает отказ от обязательной подписи. Л. Г. Ефимова формулирует его смысл так: «понятие «аутентифицированный документ» шире понятия «подписанный документ»» [3, с. 135]. Для соблюдения формы важна не подпись сама по себе, а возможность доказать, что документ исходит от определенного лица. Это полностью соответствует логике функционального эквивалента, ведь и собственноручная подпись всегда служила лишь средством подтверждения авторства и согласия с текстом. А. В. Бодиловский видит в реформе смену подхода: форма теперь определяется не инструментом заключения договора, а правовой целью, которую необходимо достигнуть [6, с. 97].

Промежуточной точки зрения придерживается Е. А. Летягина: по ее мнению, на сегодняшний день электронную сделку нельзя во всех случаях приравнивать к письменной. Любопытно, что в обзоре дискуссии она причисляет Л. Г. Ефимову к тем, кто считает электронную форму видом письменной [11, с. 253], тогда как в действительности Л. Г. Ефимова отстаивает ее самостоятельность [3, с. 136]. Такая путаница говорит о том, что спор нередко ведется без четкого разграничения формы сделки, способа ее совершения и средств доказывания.

Проведенный анализ позволяет заключить, что электронный способ заключения договора является разновидностью письменной формы, а точнее, ее фикцией, основанной на принципе функционального эквивалента. Этот выбор российского законодателя согласуется с международными подходами и лучше германской модели подходит для массового оборота. Отдельная электронная форма не нужна, поскольку особенности электронных документов, на которые ссылаются ее сторонники, касаются доказывания и исполнения договора. Вместе с тем фикция работает надежно лишь тогда, когда ясны условия ее применения. Поэтому абз. 2 п. 1 ст. 160 ГК РФ целесообразно уточнить, указав на фиксацию содержания сделки, исключающую его изменение без следа, и на возможность воспроизвести это содержание в виде, понятном человеку. Для договоров с потребителями полезно также закрепить обязанность продавца или исполнителя направлять контрагенту подтверждение условий договора на носителе, который позволяет хранить информацию и воспроизводить ее без изменений; понятие такого долговременного носителя уже известно праву Европейского союза. Эти меры усилят доказательственную функцию формы, которая исторически была для нее основной, и не потребуют введения в Гражданский кодекс третьей формы сделки.

Литература:

1. Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая) от 30 ноября 1994 г. № 51-ФЗ (ред. от 10.06.2026) // Собрание законодательства РФ. — 1994. — № 32. — Ст. 3301; 2026. — № 24. — Ст. 3099.
2. Федеральный закон от 18 марта 2019 г. № 34-ФЗ «О внесении изменений в части первую, вторую и статью 1124 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации» // Собрание законодательства РФ. — 2019. — № 12. — Ст. 1224.
3. Ефимова Л. Г. Еще раз о понятии и правовой природе электронной формы сделки // Lex russica. 2019. № 8 (153). С. 129–137.
4. Бигалиева Я. Г. Место электронного договора в системе частноправовых отношений // Юридическая наука. 2023. № 7. С. 103–107.
5. Стригунова Д. П. О заключении дистанционных контрактов // Вестник экономической безопасности. 2024. № 5. С. 162–165.
6. Бодиловский А. В. Гражданско-правовое регулирование отношений, вытекающих из договоров, заключенных дистанционно: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03. Москва, 2021. 180 с.
7. Крыцула А. А. Соотношение электронной и письменной форм сделок // Российское правосудие. 2023. № 2. С. 30–39.
8. Гринь О. С. Трансформации требований к форме договоров с учетом развития цифровых технологий // Актуальные проблемы российского права. 2019. № 6 (103). С. 49–57.
9. Типовой закон ЮНСИТРАЛ об электронной торговле (Принят в г. Нью-Йорке 28 мая 1996 г. — 14 июня 1996 г. на 29-й сессии ЮНСИТРАЛ) // Комиссия ООН по праву международной торговли. Ежегодник. 1996 год. Т. XXVII.- Нью-Йорк: Организация Объединенных Наций, 1998. С. 319–323.
10. Конвенция Организации Объединенных Наций об использовании электронных сообщений в международных договорах (заключена в г. Нью-Йорке 23 ноября 2005 г.) // Бюллетень международных договоров. — 2018. — № 6.
11. Германское гражданское уложение 1896 г. (Bürgerliches Gesetzbuch / принято Рейхстагом Германской империи) // Reichsgesetzblatt. — 1896. — Nr. 21. — S. 195–615.
12. Летягина Е. А. Электронная форма сделки: теоретические и практические аспекты // Право и государство: теория и практика. 2024. № 8 (236). С. 251–253.