Введение. Изучение того, как именно детский травматический опыт сказывается на становлении личности и работе её адаптивных механизмов, занимает одно из ключевых мест в современной клинической психологии и психологии развития. Опираясь на данные Н. В. Тарабриной и Ю. В. Быховец, можно утверждать, что последствия детской травмы сохраняются надолго и охватывают все уровни функционирования человека — от когнитивного до поведенческого [6].

Особый интерес вызывает изучение того, как ранний неблагоприятный опыт трансформируется в стратегии совладающего поведения во взрослом возрасте.

Как показывают исследования, взрослые с опытом детской травматизации демонстрируют специфический профиль копинг-поведения, характеризующийся преобладанием пассивных и избегающих стратегий [4; 7; 8]. Согласно данным современной литературы, ранний травматический опыт нарушает формирование здоровых механизмов психологической защиты, что приводит к закреплению дезадаптивных паттернов реагирования на стресс [11]. В ряде работ детская травма рассматривается как системообразующий фактор, определяющий выбор защитно-совладающего поведения на протяжении всей жизни [9].

Несмотря на достаточную разработанность темы, вопрос о специфике взаимосвязи отдельных видов травмы (эмоциональное, физическое, сексуальное насилие и пренебрежение) с конкретными копинг-стратегиями остаётся дискуссионным. Данное исследование направлено на уточнение этих взаимосвязей и выявление мишеней для психокоррекционной работы.

Теоретические основы исследования. Традиционно в отечественной науке совладающее поведение изучается сквозь призму субъектного и системного подходов. В коллективной монографии под редакцией Е. А. Сергиенко и Т. Л. Крюковой отмечается, что копинг-стратегии не являются врожденными, а формируются в процессе жизненного пути, во многом завися от опыта ранних отношений [5]. Это положение развивается и в более ранних работах Т. Л. Крюковой, где подчёркивается роль субъектного подхода к совладающему поведению [2]. Детская травматизация при этом выступает одним из самых сильных предикторов дезадаптивного копинга, так как подрывает базовое доверие к миру и искажает представления о личной ответственности и безопасности.

Согласно данным современных исследований, связь между детской травмой и совладающим поведением опосредуется эмоциональной регуляцией: чем выше уровень травматизации, тем хуже развиты навыки распознавания и управления эмоциями, что сужает репертуар доступных копинг-стратегий [10]. А. Б. Холмогорова и соавторы указывают на роль дисфункциональных когнитивных схем, которые закрепляют избегающий стиль реагирования [4]. Т. Л. Крюкова и М. В. Сапоровская акцентируют внимание на семейном контексте: неблагополучие в детско-родительских отношениях передаётся из поколения в поколение, формируя устойчивые модели совладания [3].

Таким образом, теоретический анализ показывает, что детская травма не является изолированным событием — она встраивается в структуру личности и определяет выбор копинг-стратегий во взрослом возрасте. Это обуславливает актуальность настоящего исследования.

Цель исследования. Выявить и описать взаимосвязь опыта детской травматизации с выбором копинг-стратегий у взрослых.

Гипотезы исследования:

1. Предполагается наличие прямой корреляционной связи между выраженностью детской травматизации (особенно насилия) и склонностью к использованию копинг-стратегии «Принятие ответственности».
2. Ожидается, что все виды детской травматизации (как насилие, так и пренебрежение) будут положительно связаны с использованием копинг-стратегии «Бегство-избегание».
3. Детская травматизация, как предполагается, не имеет значимых корреляционных связей с конструктивными копинг-стратегиями («Планирование решения проблемы», «Поиск социальной поддержки»).
4. С возрастом у взрослых с опытом детской травматизации должна усиливаться склонность к «Принятию ответственности» и снижаться — к «Планированию решения проблемы».

Материалы и методы. Выборку составили 40 взрослых людей в возрасте от 20 до 46 лет (средний возраст — 31,4 года), среди них 23 женщины и 17 мужчин. Критериями включения в исследование выступали наличие ретроспективного опыта детской травматизации (выявленного в ходе скрининга) и отсутствие острых психических расстройств на момент обследования. Все участники предоставили информированное согласие.

В работе были задействованы следующие методы:

1. Методы теоретического анализа: обобщение научной литературы по проблеме исследования.
2. Клинико-психологический метод: анкетирование для сбора социально-демографических данных и анамнестических сведений.
3. Психодиагностический метод: опросник детской травмы (CTQ-SF) [1] и опросник «Способы совладающего поведения» (WCQ).
4. Статистические методы анализа данных: коэффициент ранговой корреляции Спирмена для выявления взаимосвязей между переменными. Выбор непараметрического критерия продиктован отсутствием нормального распределения данных (проверка проводилась с помощью критерия Колмогорова–Смирнова). Обработка результатов велась в программе Statistica 10.0. Уровень значимости принимался p < 0,05.

Результаты исследования. Корреляционный анализ позволил обнаружить статистически достоверные связи (p < 0,05) между шкалами опросника детской травмы и шкалами опросника совладающего поведения. Ключевые результаты отражены в таблице 1.

Таблица 1

Значимые корреляционные связи между показателями детской травматизации и копинг-стратегиями

Примечание: в таблице отражены только статистически значимые связи (p < 0,05).

Наряду с положительными корреляционными связями, удалось зафиксировать и значимые отрицательные связи. В частности, возраст демонстрирует обратную корреляционную связь с копинг-стратегией «Планирование решения проблемы» (r = –0,440), что говорит о том, что с годами склонность к конструктивному планированию снижается. Также возраст отрицательно связан с «Минимизацией и отрицанием» (r = –0,317) и с показателем эмоционального насилия (r = –0,301). Эти данные требуют дальнейшего осмысления, однако они подтверждают сложный характер взаимосвязей между травматическим опытом, возрастом и копинг-поведением.

Поскольку в проанализированной литературе отсутствует однозначное объяснение выявленных возрастных связей, мы можем выдвинуть следующее предположение. Возраст в данной выборке, вероятно, выступает не столько самостоятельной причиной выбора копинг-стратегий, сколько индикатором длительности сохранения и переработки травматического опыта. Мы предполагаем, что с возрастом у взрослых с опытом детской травматизации происходит накопление и закрепление привычных защитно-совладающих паттернов: снижается гибкость поведения, ослабевает склонность к конструктивному планированию, усиливается интернализованная ответственность, а отрицание постепенно уступает место более реалистичной ретроспективной оценке травматического опыта. Данное предположение не отменяет альтернативных объяснений и требует дальнейшей эмпирической проверки.

Важно подчеркнуть, что адаптивные стратегии, такие как «Поиск социальной поддержки», «Самоконтроль», «Дистанцирование» и «Положительная переоценка», не продемонстрировали статистически значимых связей с показателями детской травматизации. Это может указывать на то, что травматический опыт блокирует использование конструктивных ресурсов совладания.

Полученные данные демонстрируют чёткую тенденцию: чем выше показатель по шкалам детской травматизации, тем более выражена склонность взрослого человека использовать неадаптивные копинг-стратегии. Обратимся к ключевым закономерностям.

Во-первых, «Принятие ответственности» оказалось универсальной стратегией, связанной со всеми видами насилия. Наиболее сильная связь обнаружена с сексуальным насилием (r = 0,513). Это согласуется с данными современных исследований, которые рассматривают «принятие ответственности» у жертв насилия как результат интернализации вины и следствие дисфункциональных когнитивных схем, сформированных в детстве [9]. Кроме того, эмоциональное насилие в детстве связано с неадаптивными копинг-стратегиями у взрослых, что подтверждается эмпирическими данными [12]. Ребёнок, не имея возможности противостоять насильнику, объясняет происходящее своей «плохостью», что во взрослом возрасте трансформируется в привычку брать на себя чрезмерную ответственность за любые неудачи. Сексуальное насилие, будучи наиболее стигматизированным и табуированным видом травмы, усиливает чувство стыда и вины, что и объясняет наибольшую силу связи.

Во-вторых, «Бегство-избегание» также показало значимые положительные связи с физическим, эмоциональным насилием, эмоциональным и физическим пренебрежением (r = 0,336; для физического пренебрежения — r = 0,329). Связь с сексуальным насилием по данной шкале не достигла уровня статистической значимости. Это подтверждает результаты исследований А. Б. Холмогоровой и соавторов, которые указывают на то, что травматический опыт формирует избегающий тип копинга как базовую защитную реакцию [4]. Взрослые, пережившие пренебрежение или насилие, склонны не решать проблемы, а избегать их, что может проявляться в уходе в фантазии, употреблении психоактивных веществ или просто игнорировании стрессовых ситуаций. Избегание выполняет функцию краткосрочного облегчения, но в долгосрочной перспективе усугубляет дезадаптацию.

В-третьих, обращает на себя внимание отсутствие значимых связей между травмой и конструктивными стратегиями, такими как «Планирование решения проблемы» и «Поиск социальной поддержки». Более того, возраст отрицательно коррелирует с планированием (r = –0,440). Это может свидетельствовать о том, что с годами люди с травматическим опытом не приобретают навыков конструктивного планирования, а, наоборот, становятся более ригидными. Это согласуется с данными о медиационной роли эмоциональной регуляции: нарушение регуляции эмоций, вызванное травмой, блокирует использование сложных когнитивных стратегий совладания [10].

В-четвёртых, положительная связь возраста с «Принятием ответственности» (r = 0,329) может объясняться несколькими факторами. С одной стороны, с возрастом люди пересматривают жизненный опыт и чаще берут ответственность на себя, что может быть следствием психотерапии или личностного роста. С другой стороны, в контексте травмы это может отражать закрепление патологической вины, которая с годами не ослабевает, а усиливается. Дальнейшие исследования должны уточнить этот механизм.

Полученные результаты подчёркивают необходимость психотерапевтической работы, направленной на реконструкцию когнитивных схем и обучение навыкам конструктивного совладания. В частности, мишенями коррекции должны стать: снижение необоснованного чувства вины, развитие навыков эмоциональной регуляции, обучение планированию и поиску социальной поддержки. Как показывают исследования, эффективность психотерапии во многом зависит от учёта травматического анамнеза и целенаправленной работы с копинг-стратегиями [4].

Выводы

Проведённое исследование позволило сформулировать следующие выводы:

1. Обнаружена положительная взаимосвязь между выраженностью детской травматизации (особенно насилия) и склонностью к использованию копинг-стратегии «Принятие ответственности». Наиболее сильная связь выявлена для сексуального насилия (r = 0,513), умеренные — для физического и эмоционального насилия (r = 0,336).
2. Установлена положительная корреляционная связь между физическим, эмоциональным насилием, эмоциональным и физическим пренебрежением и использованием копинг-стратегии «Бегство-избегание» (r = 0,336; для физического пренебрежения — r = 0,329). Связь с сексуальным насилием по данной шкале не достигла уровня статистической значимости.
3. Детская травматизация не обнаруживает статистически значимых связей с конструктивными копинг-стратегиями: «Планирование решения проблемы» и «Поиск социальной поддержки». Это может указывать на блокировку адаптивных ресурсов совладания у людей с травматическим опытом.
4. С возрастом у взрослых с опытом детской травматизации усиливается склонность к «Принятию ответственности» (r = 0,329) и снижается склонность к «Планированию решения проблемы» (r = — 0,440). Это свидетельствует о закреплении дезадаптивного копинг-репертуара и ригидности поведенческих паттернов.

Таким образом, опыт детской травматизации связан с выбором преимущественно неадаптивных копинг-стратегий, а возраст может выступать дополнительным маркером закрепления этих тенденций. Полученные данные могут быть использованы в практике психологического консультирования и психотерапии для определения мишеней психокоррекционной работы с взрослыми, имеющими опыт детской травмы.

Литература:

1. Касьянов, Е. Д. Психометрические характеристики Опросника детской травмы в российской выборке / Е. Д. Касьянов, Г. В. Рукавишников, А. О. Кибитов, Г. Э. Мазо // Социальная и клиническая психиатрия. — 2024. — Т. 34, № 2. — С. 17–24.
2. Крюкова, Т. Л. Психология совладающего поведения: монография / Т. Л. Крюкова. — Кострома: Студия оперативной полиграфии «Авантитул», 2004. — 344 с.
3. Крюкова, Т. Л. Психология семьи: жизненные трудности и совладание с ними / Т. Л. Крюкова, М. В. Сапоровская, Е. В. Куфтяк. — СПб.: Речь, 2005. — 240 с.
4. Лобанова, М. И. Связь тяжести пережитого в детском и подростковом возрасте насилия с симптомами комплексного посттравматического стрессового расстройства и самоотношения у взрослых / М. И. Лобанова, А. Б. Холмогорова // Медицинская психология в России. — 2024. — Т. 16, № 2. — С. 17–35.
5. Совладающее поведение. Современное состояние и перспективы / под ред. А. Л. Журавлева, Т. Л. Крюковой, Е. А. Сергиенко. — М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2008. — 474 с.
6. Тарабрина, Н. В. Психологическая безопасность личности: имплицитная и эксплицитная концепции / Н. В. Тарабрина, Н. Е. Харламенкова, Ю. В. Быховец и др. — М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2017. — 263 с.
7. Gomis-Pomares, A. Using Avoidant Emotion-Focused Coping and being a Woman with Adverse Childhood Experiences as the Worst-Case Scenario for Internalising Problems / A. Gomis-Pomares, L. Lacomba-Trejo, L. Villanueva // Journal of Child & Adolescent Trauma. — 2025. — Vol. 18, № 2. — P. 319–329.
8. Hagan, M. J. Associations between childhood adversity and daily suppression and avoidance in response to stress in adulthood: can neurobiological sensitivity help explain this relationship? / M. J. Hagan, N. Bush, W. B. Mendes, J. Arenander, E. Epel, E. Puterman // Anxiety, Stress, & Coping. — 2017. — Vol. 30, № 2. — P. 163–175. — DOI: 10.1080/10615806.2016.1259473.
9. Kuhar, M. Adverse childhood experiences and somatic symptoms in adulthood: A moderated mediation effects of disturbed self-organization and resilient coping / M. Kuhar, G. Zager Kocjan // Psychological Trauma: Theory, Research, Practice, and Policy. — 2022. — Vol. 14, № 8. — P. 1288–1298. — DOI: 10.1037/tra0001040.
10. Schalkwijk, F. From childhood trauma to hyperarousal in adults: The mediating effect of maladaptive shame coping and insomnia / F. Schalkwijk, E. J. W. Van Someren, N. J. Nicolai, J. L. Uijttewaal, R. Wassing // Frontiers in Human Neuroscience. — 2023. — Vol. 17. — Art. 990581. — DOI: 10.3389/fnhum.2023.990581.
11. Turiaco, F. Role of Early Trauma on Defense Mechanisms and Coping Strategies in Personality Disorders / F. Turiaco, F. Iannuzzo, C. Lombardo, V. Clementi, C. Mento, G. Pandolfo // Medicina. — 2025. — Vol. 61, № 7. — Art. 1162. — DOI: 10.3390/medicina61071162.
12. Watts, J. R. Childhood Emotional Abuse and Maladaptive Coping in Adults Seeking Treatment for Substance Use Disorder / J. R. Watts, D. O'Sullivan, C. Panlilio, A. D. Daniels // Journal of Addictions & Offender Counseling. — 2020. — Vol. 41, № 1. — P. 18–34. — DOI: 10.1002/jaoc.12073.