Право на судебную защиту не сводится к формальной возможности обращения в суд с иском либо заявлением. Его реальное осуществление предполагает правильное определение суда, к ведению которого отнесено рассмотрение соответствующего спора. Ошибка при установлении надлежащего суда затрагивает не только процессуальный порядок разрешения дела, но и влияет на доступность правосудия, соблюдение разумного срока судопроизводства, а в ряде случаев — на саму возможность рассмотрения требования по существу. С указанными обстоятельствами связан устойчивый интерес процессуальной науки к вопросу о соотношении понятий «компетенция», «подведомственность» и «подсудность». После принятия Федерального закона от 28 ноября 2018 г. № 451-ФЗ [1] научный интерес к обозначенной проблеме возрос, поскольку обновление терминологии процессуального законодательства не сопровождалось устранением доктринальных расхождений в понимании названных правовых категорий.

Изменения, внесенные Федеральным законом от 28 ноября 2018 г. № 451-ФЗ, не сводятся к редакционной корректировке процессуального законодательства, поскольку содержание законодательных новелл свидетельствует о более глубоком пересмотре подходов к разграничению полномочий судов и определению пределов судебной юрисдикции, вследствие чего названные изменения требуют содержательного научного осмысления, выходящего за рамки вопросов законодательной техники и затрагивающего основы процессуального регулирования в той мере, в какой конечная направленность реформы связана с обеспечением доступности судебной защиты. Пересмотр прежней терминологии может быть объяснен стремлением законодателя к сближению гражданского и арбитражного судопроизводства, формированию более единых начал организации судебной деятельности, обеспечению процессуальной экономии и предупреждению юрисдикционных коллизий, включая устранение споров о том, какой суд уполномочен рассматривать конкретное дело. Однако исключение из текста закона термина «подведомственность» само по себе не означает утраты его научного и прикладного значения, поскольку юридическая природа данной категории сохраняет свое значение до тех пор, пока сохраняется потребность в разграничении дел между различными судебными системами.

В процессуальной доктрине подведомственность традиционно понимается как круг юридических дел, отнесенных законом к ведению государственных органов, организаций, должностных лиц, а также судов общей юрисдикции, арбитражных и третейских судов [2, с. 52]. Данное понимание представляется наиболее точным, поскольку оно позволяет рассматривать подведомственность не только как элемент судебного процесса, но и как общий механизм распределения юрисдикционных полномочий. Посредством подведомственности разграничивается компетенция органов, уполномоченных разрешать юридические дела. Названный институт связан не только с процессуальной формой, но и с определением надлежащего способа защиты права, поскольку содержание сводится к установлению органа, к ведению которого относится рассмотрение конкретного спора.

Ю. К. Осипов рассматривал ее как распределительный механизм, посредством которого государство направляет юридические дела к тому органу, который вправе и должен их разрешать с учетом природы соответствующего правоотношения [3, с. 121]. В. В. Аргунов видит в подведомственности не только способ обозначить компетенцию конкретного органа, но и средство определения формы защиты права, то есть порядка взаимодействия заинтересованного лица с юрисдикционным органом [4, с. 8].

П. Ф. Елисейкин, рассуждая о соотношении подведомственности и компетенции, отмечает различие их правовой природы, подведомственность, по его мнению, относится к материально-правовым институтам, а компетенция — к институтам процессуального права [5, с. 35]. В то же время К. А. Чудиновских указывает, что подведомственность определяет круг дел, на который может быть направлена деятельность соответствующего органа, тогда как компетенция характеризует наличие у органа властных прав на разрешение вопросов определенного рода [6, с. 17]. В развитии обозначенной позиции М. Ю. Петрова справедливо замечает, что отказ от слова «подведомственность» в тексте закона еще не означает исчезновения самого явления, поскольку разграничение сфер ведения между судами и иными юрисдикционными органами продолжает объективно существовать и в науке, и в правоприменении [7, с. 153].

В процессуальной доктрине подведомственность часто определяется через компетенцию. Данный подход встречается у М. А. Гурвича [8], Д. В. Швейцера [9] и других процессуалистов, которые связывают подведомственность как с кругом вопросов, отнесенных к ведению определенного органа, так и со свойством юридического дела, позволяющим определить орган, уполномоченный на его разрешение. С даннйо точки зрения, граница между подведомственностью и подсудностью становится менее четкой. Думается, именно здесь сосредоточена одна из ключевых теоретических проблем, связанных с определением соотношения названных категорий.

Сведение подведомственности к свойству юридического дела неизбежно ведет к ее сближению с подсудностью. В связи с этим часть процессуалистов рассматривает различие между названными категориями как количественное, признавая подсудность производной формой подведомственности применительно к судебной системе. Однако подобная трактовка не устраняет вопроса о самостоятельном содержании каждой из названных категорий. Подведомственность служит разграничению дел между различными юрисдикционными органами и судебными подсистемами, тогда как подсудность определяет распределение дел внутри соответствующей судебной системы. Отождествление названных институтов не представляется теоретически обоснованным.

При принятии Федерального закона от 28 ноября 2018 г. № 451-ФЗ [1] законодатель, по существу, исходил из утраты подведомственностью прежнего значения как категории, служившей разграничению компетенции между судами различных юрисдикций. Однако подобное объяснение нельзя признать бесспорным. Подведомственность первоначально предназначалась для разграничения полномочий не только между судебными органами, но и между судами и иными субъектами, наделенными юрисдикционными полномочиями. Следовательно, ограничение содержания рассматриваемого института рамками одной лишь судебной системы не дает достаточных оснований для отказа от его законодательного использования. Неубедительной представляется и ссылка на сближение судебных подсистем, поскольку унификация процессуальных начал сама по себе не устраняет различий в пределах ведения судов общей юрисдикции и арбитражных судов.

Суды общей юрисдикции и арбитражные суды сохраняют самостоятельное место в судебной системе и рассматривают отнесенные к их ведению дела по правилам соответствующего процессуального закона. Сохранение различий в пределах их ведения свидетельствует о наличии объективной необходимости разграничения сфер судебной деятельности. В связи с этим подведомственность не теряет значения ни в доктрине, ни в правоприменении. Исключение термина из текста закона не означает исчезновения того правового явления, для обозначения которого он был выработан процессуальной наукой. Думается, вопрос состоит не в утрате данной категорией научной ценности, а в изменении ее законодательного оформления.

Подведомственность сохраняет значение исходного распределительного механизма, посредством которого определяется юрисдикционный орган, к ведению которого относится конкретное дело. В гражданском судопроизводстве названный институт продолжает использоваться для разграничения полномочий между судами общей юрисдикции и арбитражными судами, предшествуя решению вопроса о подсудности конкретного спора. По указанной причине основания для вывода об утрате подведомственностью научного и практического значения отсутствуют. Напротив, законодательное регулирование и правоприменительная практика говорят о сохранении ее содержательной роли, несмотря на изменение терминологии процессуального закона.

Подсудность в процессуальной доктрине принято понимать как круг дел, отнесенных к ведению конкретного суда. Традиционно в ее составе выделяются родовая и территориальная подсудность. Родовая подсудность разграничивает дела между судами различных звеньев судебной системы с учетом характера и категории спора, территориальная — определяет суд одного уровня по критерию места рассмотрения дела [2, с. 98]. Посредством названного института обеспечивается внутреннее распределение дел в пределах соответствующей судебной системы. В этом и состоит основное юридическое назначение подсудности.

Сопоставление подведомственности и подсудности позволяет установить их тесную взаимосвязь, но не дает оснований для смешения. Подведомственность служит разграничению дел между различными юрисдикционными органами, включая случаи выбора между судебными системами. Подсудность, в свою очередь, определяет конкретный суд, уполномоченный рассматривать спор по первой инстанции. Разрешение вопроса о подсудности, таким образом, предполагает предварительное установление подведомственности, однако не совпадает с ней ни по содержанию, ни по процессуальной функции. Различие между названными институтами выражается не только в объеме, но и в их юридической роли.

Ю. В. Ефимова, учитывая изменения, внесенные в процессуальное законодательство, предлагает рассматривать подсудность как совокупность гражданских процессуальных норм, регулирующих распределение компетенции судов по первой инстанции при рассмотрении дел, а также определяющих компетенцию судов общей юрисдикции и мировых судей при их разрешении [10, с. 207]. В развитие данной позиции автор различает общую, или внешнюю, и специальную, или внутреннюю, подсудность. Внешняя подсудность, по существу, используется для обозначения предметной компетенции судов, тогда как внутренняя связана с распределением дел внутри судебной системы при рассмотрении их по первой инстанции [11, с. 268]. Нетрудно заметить, что в обозначенной конструкции внешняя подсудность фактически охватывает содержание прежней подведомственности, а внутренняя сохраняет значение подсудности в ее традиционном смысле. Данное решение свидетельствует о попытке приспособить сложившийся понятийный аппарат к новой редакции процессуального закона.

Близкую позицию занимает и В. В. Ярков, предлагающий различать межсистемную и внутрисистемную подсудность. Первая служит разграничению предметов ведения между всеми судами, вторая — распределению дел внутри системы арбитражных судов либо судов общей юрисдикции. Наряду с этим В. В. Ярков рассматривает компетенцию как более широкую категорию, пригодную для разграничения полномочий не только между судами, но и между судами и иными государственными органами [2, с. 52]. Думается, указанная позиция отражает стремление сохранить разграничение различных уровней юрисдикции при изменении законодательной терминологии. Вместе с тем подобная конструкция вновь показывает, что потребность в разграничении прежних подведомственных и подсудностных критериев не исчезла.

В современной научной литературе, сформировавшейся после исключения из закона термина «подведомственность», прослеживается стремление либо придать подсудности более широкое содержание, либо включить прежнюю подведомственность в категорию компетенции. Вместе с тем данное направление не отменяет различий между соответствующими правовыми явлениями. Подведомственность по-прежнему обозначает исходное разграничение юрисдикции, подсудность служит распределению дел внутри судебной системы, а компетенция определяет установленный законом объем властных полномочий соответствующего органа. С обозначенной точки зрения, каждая из названных категорий сохраняет самостоятельное юридическое содержание, несмотря на их терминологическое сближение в законодательстве.

Термин «компетенция» занимает устойчивое место в системе категорий публичного права и используется для обозначения пределов деятельности органов государственной власти и местного самоуправления. В общем значении под компетенцией понимается установленная законом совокупность прав и обязанностей соответствующего органа. Применительно к судебной системе данная категория характеризует объем властных полномочий суда по рассмотрению и разрешению дел, отнесенных к его ведению. По своему содержанию компетенция шире подведомственности и подсудности, поскольку охватывает их как формы распределения дел в пределах установленного законом объема судебной власти.

Самостоятельное процессуальное значение категория компетенции получила с принятием Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации 2002 г. [12] (далее — АПК РФ), в котором вопросы подведомственности и подсудности были объединены в главе «Компетенция арбитражных судов». В дальнейшем указанное понятие было введено и в текст Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации [13] (далее — ГПК РФ). Однако ни ГПК РФ, ни АПК РФ не содержат легального определения компетенции судов общей юрисдикции и арбитражных судов, ограничиваясь регулированием соответствующих вопросов через нормы о подсудности и пределах судебного ведения. Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации [14] (далее — КАС РФ), в отличие от ГПК РФ и АПК РФ, сохранил традиционную терминологию. Данное обстоятельство связано как с межотраслевым характером самой категории компетенции, так и с ее широким использованием в различных отраслях законодательства. Несмотря на тесную связь компетенции, подведомственности и подсудности, их смешение нельзя признать обоснованным, поскольку каждая из названных категорий имеет самостоятельное содержание.

Е. В. Васьковский связывал компетенцию с деятельностью судебных учреждений в пределах предоставленных им прав и обязанностей [15, с. 445]. В то же время Д. Х. Валеев указывал на возможность говорить прежде всего о компетенции конкретного суда, поскольку связанным с компетенцией понятием является подсудность суда, то есть круг дел, относящихся к компетенции определенного суда [16, с. 52]. Ф. Р. Конова предлагает различать широкое и узкое понимание компетенции, где в широком смысле она охватывает весь объем властных полномочий органа, а в узком касается его главных полномочий [17, с. 137]. С указанной точки зрения компетенция суда представляет собой не просто указание на круг дел, а более общую характеристику места суда в судебной системе, его власти по разрешению споров и иных дел, а также пределов осуществления такой власти в различных инстанциях.

Законодательное определение компетенции суда строится либо через прямое перечисление категорий дел, отнесенных к его ведению, либо через указание на общие критерии, включая субъектный состав спорного правоотношения и его материально-правовой характер, вследствие чего граница между компетенцией и подсудностью в ряде случаев становится менее определенной. ГПК РФ и АПК РФ в действующей редакции преимущественно закрепляют правила подсудности, однако через установление категорий дел, признаков спорного правоотношения и состава его участников фактически определяют и пределы компетенции соответствующего суда. Представляется, что компетенция суда не сводится к кругу рассматриваемых дел, поскольку охватывает весь объем его полномочий, формируемый не только процессуальными кодексами, но и федеральными конституционными законами, определяющими место суда в системе судебной власти, его функции и пределы осуществления юрисдикционной деятельности.

Д. П. Васильев считает, что применительно к судебной деятельности следует использовать категорию компетенции. Ее содержание автор связывает с видом судопроизводства, характером спорного правоотношения и субъектным составом участников дела [18, с. 178]. Думается, что данное понимание позволяет рассматривать компетенцию как правовую категорию, определяющую не только круг дел, но и пределы полномочий суда.

Соотношение компетенции, подведомственности и подсудности имеет системную природу. Подведомственность определяет принадлежность юридического дела к ведению соответствующего юрисдикционного органа, тогда как подсудность разграничивает дела внутри судебной системы и устанавливает суд, уполномоченный рассматривать конкретный спор. Компетенция занимает более широкое место в понятийном ряду, поскольку выражает установленный законом объем властных полномочий суда и пределы их осуществления. Подведомственность и подсудность служат юридическими средствами распределения дел, компетенция же характеризует содержание судебной власти и границы ее реализации.

Исключение термина «подведомственность» из ГПК РФ и АПК РФ не дает оснований говорить об утрате его научного и прикладного значения. Подведомственность сохраняет роль критерия, на основе которого юридические дела относятся к ведению различных юрисдикционных органов. Необходимость в такой категории сохраняется постольку, поскольку сохраняется разграничение полномочий между судами и иными органами, наделенными правом разрешать юридические дела. Изменение текста закона не отменяет существования самого правового явления, для обозначения которого процессуальная наука выработала названное понятие.

Неоднородность терминологии в действующем процессуальном законодательстве говорит о необходимости дальнейшей унификации понятийного аппарата. Использование категорий «подведомственность», «подсудность» и «компетенция» в различных нормативных актах при неодинаковом содержании не может быть признано удачным законодательным решением. Более последовательным вариантом выглядело бы переименование главы 3 ГПК РФ в «Компетенция судов общей юрисдикции», а главы 2 КАС РФ — в «Компетенция судов по административным делам», что способствовало бы большей согласованности процессуальной терминологии и снижению риска разнотолкования.

Литература:

1. Федеральный закон от 28.11.2018 № 451-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» // СЗ РФ. 2018. № 49 (ч. I). Ст.7523.
2. Арбитражный процесс: учебник / ответственный редактор В. В. Ярков. — М.: Статут, 2021. 752 с.
3. Осипов Ю. К. Подведомственность юридических дел. Свердловск, 1973. 124 с.
4. Аргунов В. В. Ломка правовых устоев или рядовое устранение очередного правового пуризма в судебной практике? Комментарий к Определению Судебной коллегии по экономическим спорам ВС РФ 13.04.2016 № 306-ЭС15–14024 // Вестник экономического правосудия Российской Федерации. 2016. № 8. С. 8–17.
5. Елисейкин П. Ф. Защита субъективных прав и интересов и компетенция суда в гражданском процессе // Ученые записки Дальневосточного государственного университета. Владивосток, 1969. 120 с.
6. Чудиновских К. А. Подведомственность в системе гражданского и арбитражного процессуального права. СПб.: Юридический центр Пресс, 2004. 306 с.
7. Петрова М. Ю. К вопросу соотношения понятий «подведомственность», «подсудность» и «компетенция» // Северо-Кавказский юридический вестник. 2023. № 1. С. 148–153.
8. Гурвич М. А. Право на иск. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949. 216 с.
9. Швейцер Д. В. Гражданский процесс и арбитраж. М., 1960. 56 с.
10. Ефимова Ю. В. Изменение понятия подсудности в современном гражданском судопроизводстве // Вестник Саратовской государственной юридической академии. 2019. № 6. C. 207–212.
11. Ефимова Ю. В. Система подсудности в гражданском судопроизводстве // Вестник Саратовской государственной юридической академии. 2019. № 4. С. 265–268.
12. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации от 14.11.2002 № 138-ФЗ // СЗ РФ. 2002. № 46. Ст. 4532.
13. Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации от 24.07.2002 № 95-ФЗ // СЗ РФ. 2002. № 30. Ст. 3012.
14. Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации от 08.03.2015 № 21-ФЗ // СЗ РФ. 2015. № 10. Ст. 1391.
15. Васьковский Е. В. Курс гражданского процесса: Субъекты и объекты процесса, процессуальные отношения и действия. М.: Статут, 2016. 624 с.
16. Арбитражный процесс: учебник / ответственный редактор Д. Х. Валеев и М. Ю. Челышев. М.: Статут, 2010. 572 с.
17. Конова Ф. Р. Влияние доктрины на трансформацию понятия «компетенция суда» в контексте реформирования цивилистического процессуального законодательства // Вестник гражданского процесса. 2022. № 1. C. 127–157.
18. Васильев Д. П. Разграничение компетенции между судами общей и арбитражной юрисдикции // Вестник Саратовской государственной юридической академии. 2018. № 2 (121). С. 164–170.