Нормативная модель задержания лица по подозрению в совершении преступления, закрепленная в главе 12 УПК РФ, на первый взгляд выглядит исчерпывающе детализированной. Статья 91 УПК РФ называет три основания: лицо застигнуто при совершении преступления или непосредственно после его совершения; потерпевшие или очевидцы укажут на данное лицо как на совершившее преступление; на этом лице или его одежде, при нем или в его жилище будут обнаружены явные следы преступления. Однако уже на этапе применения этих критериев возникает первая коллизия. Процессуальный закон не дает однозначного ответа на вопрос, что считать «застигнутым при совершении преступления», если между моментом прекращения противоправных действий и задержанием проходят часы. В соответствии с ч. 2 ст. 92 УПК РФ протокол задержания должен быть составлен не позднее 3 часов после доставления подозреваемого в орган дознания или к следователю. Моментом фактического задержания в силу ч. 1 ст. 92 УПК РФ признается момент доставления лица в указанные органы. Ведомственная статистика фиксирует случаи, когда дознаватель оформляет протокол задержания спустя 10–12 часов после того, как гражданин фактически перестал передвигаться свободно — помещен в служебный автомобиль, доставлен в отдел полиции и находится под присмотром сотрудников. Данный временной разрыв порождает феномен, который С. Б. Россинский в своей монографии определил как «фактическое задержание» — состояние, при котором лицо было реально лишено свободы передвижения по подозрению в совершении преступления, однако процессуальное оформление этого факта откладывается [3, c. 56].
Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 28 июня 2022 года № 20 «О некоторых вопросах судебной практики по уголовным делам о преступлениях против правосудия» внесло необходимую ясность в определение критериев незаконного задержания [4]. Пленум указал: задержание признается незаконным не только при полном отсутствии оснований, предусмотренных ст. 91 УПК РФ, но и в тех случаях, когда уголовное дело не было возбуждено на момент задержания, либо задержание произведено неуполномоченным лицом, либо процессуальный срок, отведенный на доставление в суд, был заведомо нарушен. Пункт 18 постановления Пленума № 20 разрывает прежнюю привязку к моменту подписания процессуального документа: незаконность ограничения свободы связывается с физическим водворением лица в изолятор либо служебное помещение [2, с. 509].
Российская судебная практика демонстрирует двойственность в оценке последствий незаконного задержания. С одной стороны, ст. 75 УПК РФ относит доказательства, полученные с нарушением закона, к недопустимым. Если задержание было незаконным, то последующий личный обыск, допрос подозреваемого и даже осмотр места происшествия с его участием могут потерять юридическую силу. С другой стороны, Верховный Суд РФ не раз указывал, что само по себе нарушение порядка задержания не влечет автоматического признания недопустимыми всех без исключения доказательств, если они были получены в рамках иных следственных действий, проведенных с соблюдением норм. Ущемление прав личности в одном процессуальном акте (задержании) не создает презумпции порочности всех последующих действий, но каждое из них должно проверяться на предмет причинной связи с первоначальным нарушением.
Актуальная судебная практика также фиксирует системные нарушения, связанные с несоблюдением сроков составления протокола задержания. Так, в кассационном определении Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ от 28 марта 2025 года № 4-УД25–2-К1 обращается внимание на недопустимость подмены фактического момента задержания моментом процессуального оформления. Суд указал, что для исчисления сроков, предусмотренных ст. 91 и 92 УПК РФ, определяющее значение имеет именно момент фактического ограничения свободы передвижения лица (помещение в служебный автомобиль, доставка в отдел полиции), а не время составления протокола задержания. Данная позиция Верховного Суда направлена на пресечение распространенной практики, когда протокол задержания оформляется спустя 10–12 часов и более после реального лишения лица свободы, что влечет нарушение права на защиту и несвоевременное разъяснение процессуальных прав, предусмотренных ст. 46 УПК РФ [5].
Возвращаясь к институту задержания именно как самостоятельной меры принуждения (до предъявления обвинения), нельзя обойти молчанием проблему сроков. Часть 2 ст. 91 УПК РФ устанавливает, что орган дознания или следователь обязаны составить протокол задержания не позднее 3 часов после доставления подозреваемого в орган дознания или к следователю. Такой буквализм создает риск злоупотреблений: лицо может находиться в коридоре, на лестничной клетке, в комнате для разбирательства без официального статуса, формально еще не будучи «доставленным», — и тем самым искусственно удлиняется внепроцессуальный период ограничения свободы. Б. Б. Булатов, А. В. Борбат и А. В. Павлов в своей статье обоснованно критикуют эту практику, предлагая связать момент доставления не с бюрократическими процедурами, а с началом реального контроля над перемещением лица сотрудниками правоохранительных органов вне общественных мест [1, c. 19].
Дискуссионным остается и вопрос о правовой природе задержания как меры процессуального принуждения. В системе УПК РФ оно расположено в главе 12 «Задержание подозреваемого», тогда как меры пресечения (подписка о невыезде, залог, домашний арест, заключение под стражу) вынесены в отдельную главу 13. Закон разводит два состояния: 48-часовое задержание как немедленный ответ на противоправное действие и заключение под стражу как длительное удержание обвиняемого в процессе следствия. Следователь использует первые двое суток не для проверки причастности, а для подготовки судебного ходатайства об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу. К этому добавляется механизм ст. 100 УПК РФ: меру пресечения, вплоть до заключения под стражу, разрешается применять до предъявления обвинения. Максимальный срок такой превентивной изоляции — 10 суток (по отдельным категориям тяжких преступлений — до 30 суток). Однако по истечении этого срока обвинение должно быть предъявлено, иначе мера пресечения отменяется.
Важно отметить, что ст. 91 УПК РФ не требует от следователя «железных» доказательств вины на момент задержания. Достаточно лишь подозрения, обоснованного указанными в законе фактами. Эта низкая доказательственная планка делает институт задержания эффективным инструментом, но одновременно повышает риски злоупотреблений. В отличие от заключения под стражу, которое санкционируется судьей на основе состязательных процедур, решение о задержании принимается следователем единолично. Ни прокурор, ни судья не проверяют достаточность оснований до того, как протокол уже составлен, а человек уже изолирован. Постфактум возможно обжалование, однако здесь действует презумпция добросовестности должностного лица, которую задержанному и его защитнику приходится опровергать.
Любое задержание, произведенное с нарушением установленного УПК РФ порядка (в том числе при отсутствии оснований, предусмотренных ст. 91, или с нарушением сроков составления протокола по ст. 92), является несоразмерным ограничением права на свободу и личную неприкосновенность, гарантированного ст. 22 Конституции РФ. Ошибочное или незаконное ограничение свободы не становится допустимым в силу тяжести последующего обвинения — нарушение процедуры влечет утрату легитимности самого задержания независимо от конечного результата уголовного преследования.
Немало споров вызывает требование ч. 4 ст. 92 УПК РФ об уведомлении родственников задержанного в течение 12 часов. Формальное нарушение этого срока (например, уведомление направлено через 13 часов) суды, как правило, не признают основанием для освобождения подозреваемого, если нет иных нарушений. Наиболее уязвимым местом остается период «фактического задержания» — временной интервал между началом реального контроля и процессуальным оформлением. Пока закон не свяжет юридический статус с фактическим положением, у правоприменителя сохранится возможность манипулировать временем в ущерб правам личности. Представляется, что дефект кроется не в отсутствии норм, а в их диспозитивной трактовке, которую суды не всегда готовы толковать в пользу гражданина.
Литература:
1. Булатов Б. Б. Задержание в системе законодательства о борьбе с преступностью / Б. Б. Булатов, А. В. Борбат, А. В. Павлов // Российский следователь. — 2022. — № 10. — С. 17–23.
2. Кротова Л. А. Преступления против правосудия: первый опыт обобщения судебной практики / Л. А. Кротова, Р. Х. Шаутаева // Вестник Удмуртского университета. Серия «Экономика и право». — 2023. — Т. 33, вып. 3. — С. 508–515.
3. Россинский С. Б. Задержание подозреваемого: конституционно-межотраслевой подход / С. Б. Россинский: монография. — Москва: Проспект, 2019. — 192 с.
4. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 28.06.2022 № 20 «О некоторых вопросах судебной практики по уголовным делам о преступлениях против правосудия». — Бюллетень Верховного Суда РФ. — № 9. — сентябрь, 2022.
5. Кассационное определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации от 28 марта 2025 г. № 4-УД25–2-К1 // СПС «Гарант». — URL: https://base.garant.ru/411797391/ (дата обращения: 05.06.2026).
