Для начала стоит отметить, что как это ни парадоксально, но лексическая оболочка самого термина опознания укоренилась в отечественном нормативном массиве еще в эпоху раннего Средневековья, а первая фундаментальная фиксация допустимости использования рассматриваемого мероприятия, относимая к XI столетию, обнаруживается в положениях Русской Правды [1].
Любопытно, что дальнейшая траектория развития процессуальных кодификаций, берущая отсчет от Судебника 1497 года, демонстрирует скорее тенденцию к вытеснению рассматриваемого следственного действия из формально очерченного круга следственных инструментов.
Думается, что невзирая на отсутствие прямой законодательной регламентации, в правоприменительной плоскости рассматриваемый механизм фактически не прерывал своего существования, функционируя в статусе правового обычая и латентно применяясь тем самым как непосредственная составляющая иных процессуальных действий вплоть до второй половины XX столетия.
Рассматриваемая ситуация закрепления рассматриваемого следственного действия кардинально изменилась с введением в действие Уголовно-процессуального кодекса РСФСР в 1960 году, где в свою очередь предъявление для опознания впервые закреплено законодателем в качестве автономного и полноценного следственного действия осуществляемого главным образом на стадии предварительного расследования [2].
И стоит отметить, что хотя в строгом смысле слова определенной новеллой для отечественного уголовного судопроизводства его назвать трудно, практическая реализация закрепления рассматриваемого следственного действия регулярно соотносится с возникновением определенных сложностей у правоприменителя [3].
Как представляется, наибольшую же концентрацию доктринальных и тактических проблем, вне всякого сомнения, порождает опознание именно живых лиц.
Так, значительный массив научных трудов, посвященных тактике анализируемого действия, сформировался еще в период действия предыдущего кодекса, когда такие опции, как проведение опознания в обстановке, исключающей в свою очередь визуальный контакт опознаваемого с опознающим, либо его осуществление непосредственно в рамках судебного заседания, правовой регламентации не имели.
Так, принятие Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в 2001 году ознаменовало собой существенную модернизацию института, легализовав обозначенные выше способы, равно как и расширив линейку объектов, подлежащих идентификации, куда помимо живых людей и предметов были включены трупы, а также фотографические изображения всех перечисленных объектов.
Вместе с тем, своеобразная конструкция действующей статьи 193 УПК РФ свела процессуальную форму опознания исключительно к визуальной модальности, замкнув тем самым узнавание на объектах, которые субъект уже ранее видел в своем поле зрения [4].
Если же обратиться к фундаментальной сущности рассматриваемого феномена, то, как представляется, последняя сводится к осуществляемой в строгом процессуальном порядке умственной операции сличения субъектом, вовлеченным в уголовно-процессуальные отношения, сохранившегося в его памяти идеального следа с образом предъявляемого в реальности индивидуума.
Сущность же рассматриваемой процедуры лежит в плоскости установления либо категорического отрицания тождества между мысленным образом и наблюдаемым объектом.
Собственно, эвристическим основанием для производства рассматриваемого действия выступает наличие у субъекта доказывания обоснованных колебаний в вопросе соответствия запечатленного в сознании образа и конкретного человека, тогда как отсутствие подобной неопределенности, например, при достоверной осведомленности участника процесса о личности искомого субъекта вплоть до знания его анкетных данных, делает опознание излишним, главным образом постольку поскольку в рассматриваемых случаях констатация факта не требует дополнительной идентификации.
Разумеется, что во всем многообразии процессуальных средств, имеющих идентификационную природу, предъявление для опознания является одним из наиболее востребованных, обладая универсальным потенциалом применения вне зависимости от видовой принадлежности преступления, будь то посягательства на личность или определенные имущественные права.
Стоит также отметь, что многие авторитетные ученые сходятся во мнении относительно высокой степени распространенности рассматриваемого следственного действия, и с этим тезисом трудно дискутировать.
Тем не менее, как представляется, в существующем массиве криминалистической литературы практически не освещен количественный аспект проблемы, a именно, остается без ответа принципиальный вопрос о подлинных масштабах этой распространенности, отсутствуют сведения о частоте проведения опознания в соотношении с иными следственными мероприятиями, и не выявлено, какова реальная пропорция в использовании его различных видов.
Таким образом, можно констатировать, что институт предъявления для опознания, прошел длительный путь от латентного функционирования в качестве правового обычая до легализации в статусе самостоятельного следственного действия с расширенным инструментарием и универсальной сферой применения.
Литература:
- Свердлов М. Б. Русская правда. СПб., 1992. С. 59.
- Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР (утв. ВС РСФСР 27.10.1960) // СПС «КонсультантПлюс». — URL: https://www.consultant.ru/ document/cons_doc_LAW_3275.
- Грирьев О. Г. Особенности предъявления для опознания людей в ходе предварительного расследования // Юридическая наука и правоохранительная практика. 2009. № 4. С. 72–75.
- Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации: Федеральный закон от 18.12.2001 № 174-ФЗ (ред. от 10.06.2026) // СПС «КонсультантПлюс». — URL: https://www.consultant.ru/document/ cons_doc_LAW_34481.
