Публицистика позднего СССР стала альтернативным рупором, который открыл общественности проблемы школьной системы. Если власть по-прежнему использовала тактику замалчивания, то публицистика открывала многие тайны. Ключевыми категориями, характеризующими состояние системы, стали «формализм», «процентомания», «авторитаризм». Они отразили ключевое расхождение обозначенных ценностей школы с их реализацией в реальности. Возможность открыто высказывать мнение породили дискурсивный раскол, в рамках которого власть потеряла монополию на информацию.
Формализм затронул все сферы школьной жизни, в том числе и комсомол с пионерией. Все происходящие процессы на себе ощущали непосредственные участники данных организаций. Свое мнение об этом ученики выражали в письмах в газету «Пионерская правда». Ученица 8-го класса г. Шадринска возмущалась: «Решила я вступить в комсомол. Собрали нас всех, кто хочет, и начали проводить занятия. И вот на третьем «уроке» нам объявляют, что если кто-то не сдаст 30 кг макулатуры в определенный день, то его в комсомол не примут. Ведь из-за этих кг и достоинств у ребят пропадает охота ко всему. Я хочу знать, в каком таком документе написано, что вступающий в комсомол должен сдать 30 кг макулатуры?» [5, с.151].
Фрагмент иллюстрирует изменение позиции ученика, который становится субъектом. Возможность задавать вопросы говорит о высокой степени рефлексивности, что ставит ученицу в позицию актора, требующею справедливости и легитимности от системы.
Процентомания также являлась проблемой, представляя собой погоню за количественными показателями в отчетах. Она нарушала учебный процесс, мешала объективному взгляду на оценку ситуации в системе образования. В публикациях данная проблема активно обсуждалась: «ведь что такое процентомания в народном образовании, если не реакция борющегося организма школы на чиновничью агрессию?» [3]. Во фрагменте школа показана в качестве жертвы власти и ее неумелого управления. Фраза «чиновничью агрессию» свидетельствует о глубоком кризисе в школьном управлении. Фраза «реакция организма» иллюстрирует необратимость процесса для школы, где она заложница глубинных процессов власти. Перенос ответственности на властную структуру сильный ход, который в очередной раз подтверждает наличие двух дискурсов в школьной системе.
Публицистический дискурс периода перестройки легитимизировал проблемы, но делал это так, чтобы не разрушить базовые институты советской власти. Инициатива была направлена на реформацию через взаимодействие с властью, чем на радикальный пересмотр имеющихся устоев.
Деятельность в рамках педагогики-сотрудничества стала площадкой деконструкции привычных практик. Голосом ее идей стала статья, названная «Переделкинским манифестом». Педагоги-новаторы пересмотрели стандартные подходы к пониманию учеников. Выход они видели в признании субъектности ученика и сотрудничестве с ним. Как писал один из педагогов С. Л. Соловейчик: «воспитание — это научение свободе, научение самоосвобождению» [8, с.10]. Данная фраза означала радикальный сдвиг в дискурсе опасности. Теперь угроза исходит не от ученика, а от условий, в которых он находится. Если дать возможность для «самоосвобождения» то это ликвидирует опасность. При получении свободы у ученика не будет конфликтов с внешней средой, а как следствие и не будет агрессии. Задача педагога в такой ситуации: не «перевоспитывать», а «помочь ребенку создать такой внутренний мир, наделить его такой душой... чтобы он не бежал от свободы, а стремился к ней и умел управлять собой на свободе» [8, с.12]. В новом положении ученик обретает свой голос и возможность выражать свое мнение. Дискурс помощи замещает дискурс исправления.
Новым в рамках педагогики-сотрудничества стало обращение к личности ученика. Как отмечал В. Б. Помелов: «педагоги-новаторы отвергают деление детей по способностям... поскольку они в принципе против дополнительных занятий, особенно с маленькими детьми; против всего того, что может вызвать у ребенка подозрение в том, не считают ли его второсортным» [7, с.77]. Эта фраза деконструирует всю привычную практику социально-опасного поведения. Отказ от маркировки учеников на «сильных» и «слабых»; «нормальных» и «ненормальных» приводит к ликвидации опасности, так как все находятся в равных условиях.
Изменяет положение «трудного ученика». Он теперь не враг, а жертва семейного или системного неблагополучия. Появляется аналитическая оптика, направленная на поиск причин поступков. Такие обсуждения о сущности проблем учеников захлестнули все периодику. В ней изменилась маркировка учеников, на смену хулигану приходит трудный ученик, что говорит о психологизации и гуманизации процесса образования. Сам характер публикаций поменялся. От обвинительной риторики приходят к пониманию учеников.
Публицистический дискурс ввел в оборот язык психологии, гуманизма и сотрудничества. Ученик в такой ситуации перестал быть инициатором опасности, а стал вынужденной жертвой несвободы и формализма. Изменение дискурса опасности имело положительный эффект. Однако его реальное влияние на систему было ограниченно. Тем не менее это создало своего рода подготовительный этап для реформирования в последующий период.
Многие публикации конца 1980-х годов выражают обеспокоенность, так как общество переживало за наркоманию в школе. Среднестатистический наркоман молодел с каждым годом. В старших классах для части «трудных подростков» наркотики стали обыденной вещью. Государство и общественность разрабатывали меры борьбы и профилактики данного явления. Одним из способов борьбы стали регулярные публикации в журналах. «Острую тревогу вызывает наркомания, особенно то, что наркотики находят дорогу в школы» [3]. — выражали свое мнение в публикациях неравнодушные люди. Обозначение границ проблемы стало одним из основных средств борьбы с ней.
Особую озабоченность общественности вызывали неформальные молодежные движения. Любой отход от официального курса являлся идеологической угрозой, как следствие, политические движения молодежи вызывали огромное опасение. Но гласность и демократизация стали почвой, на которой появление таких движений стало закономерным. Как пишет Е. Ю. Ещенко: «в условиях «перестройки» были заложены основы современного студенческого самоуправления... параллельно заметно усиливается интерес учащейся молодежи к политической жизни. С конца 1980-х гг. наметилось устойчивое стремление активной части учащейся молодежи к объединению вне рамок ВЛКСМ» [2, с.7]. Такие движения вызывали неоднозначную реакцию общественности. Либеральная пресса видела в этих движениях будущее страны. Консервативная публицистика считала их «антисоветскими». Сам термин «неформалы» стал полем дискурсивной битвы двух противоположных направлений.
К концу 1980-х в школьном дискурсе все острее назревал вопрос системного кризиса. Публицистика от критики отдельных элементов переходила к констатации полного краха. Точкой невозврата становится I Съезд народных депутатов СССР (1989), который зафиксировал сдвиг в системе. После съезда активизировались массовые политические движения, участниками которых стали учителя и ученики. Общественность была участником множества событий, на фоне которых дискурс школьной опасности ушел на второй план. Старые механизмы перестали работать, а вот новые все еще не были введены в практику. Все это породило в публицистическом дискурсе метафоры разрушения: разруха, крах, вакуум.
Примечательной становится смена дискурса трудового воспитания. Если раньше это было главным постулатом, который транслировали как факт идеологической устойчивости ученика, то далее он утратил это значение. После краха реформы 1984, в которой ставка делалась на профессиональную трудовую подготовку, пришлось искать что-то новое. Старая реформа сильно «пробуксовывала». В дискурсивном значении это означает заимствование из лексики автомобилистов. Сам термин символизирует застревание на месте, с которого невозможно вырваться, несмотря на приложенные усилия. Это привело к поиску новых идей, например, обучение предпринимательству. В период 1989–1990-х годов спонтанно сформировалось образовательное движение, которое первоначально выражалось в виде курсов дополнительного образования. Программы этих школ включали изучение «социально-психологических методов руководства», «культуры делового общения», а обязательным чтением были книги Дейла Карнеги [1, с.91–92]. На смену строителю коммунизма приходит предприниматель. Это в свою очередь меняет действующий нарратив. Успех, деньги и связи становятся мерилами социальной успешности, а девиацией выступает невозможность вписаться в измененные условия.
Финальным аккордом смены дискурса опасности становится ликвидация КПСС и падение СССР. Прежняя система, на которой держалась школа, рушится, а с ней меняется и нарратив опасности. Как констатацию факта проблем можно привести слова из газеты «Известия»: «Ибо наследство нашего поколения — это Чернобыль и взрывы газопроводов, карточная система и организованная преступность, крах всего, чему поклонялись, и страшное прозрение» [4]. Символичным является перечисление всех проблем позднего СССР и подтверждение своего бессилия. Фраза «крах всего» отражает реалии проблем школы как части общей системы государства. На фоне всех событий дискурс опасности меняется. Опасность из девиации переходит в обыденную форму выживания в новых условиях, где не определены границы «нормы» и «опасности».
В дискурс входят принципы: психологизация, гуманизация и демократизация. Он обретает новые голоса, которыми становятся школьники и педагоги-новаторы. «Переделкинский манифест» провозгласил отказ от стигматизации и объявил переход к пониманию учеников и их потребностей. Так период «перестройки» стал эпохой включения новых паттернов опасности. Это подростковая наркомания, неформальные молодежные движения, смена идеологических ориентиров и появления «двойной идентичности». На смену «строителю коммунизма» пришел «предприниматель».
Публицистический дискурс школьной опасности периода краха социалистической системы прошел длинный путь: от критики системы до полного коллапса. На начальном этапе критиковались формализм и авторитаризм. Ответом на это стала педагогика сотрудничества, которая в реальных условиях не смогла прижиться. На фоне безуспешных поисков обрушились и традиционные элементы школы: авторитет учителя, пионерия и комсомол. Новое в этом вакууме не было создано. Политические проблемы страны затмили собой школьные. Публицистика на это остро реагировала, создавая метафоры «пустоты» и «разрушения». Таким образом, публицистика стала не только зеркалом дискурса опасности в школе, но и приняла активное участие в его деконструкции.
Литература:
1. Абрамов Р. Вытесняя советское: особенности воспитания деловых людей из «подростков перестройки» // INTER. — 2019. — № 18. С. 80–103.
2. Ещенко Ю. Г. Политика государства по отношению к учащейся молодежи в 1985–1991 гг. (на материалах Нижнего Поволжья) // Историческая и социально-образовательная мысль. — 2020. — Т. 12. — № 3. С. 154–162.
3. Национальная электронная библиотека, Известия, 1987, № 325 (газета «Известия»).
4. Национальная электронная библиотека, Известия, 1990, № 282(23185) (газета «Известия»).
5. Ляшок А. С. «Дети перестройки»: жизненные миры школьников 1980-х — 1990-х годов // История. — 2013. — Вып. 2 (22).
6. Национальная электронная библиотека, Московская правда, 1988, № 227 (газета «Московская правда»).
7. Помелов В. Б. Движение педагогов-новаторов 1980-х годов: к 30-летию педагогики сотрудничества // Вестник Вятского государственного университета. — 2016. — С. 74–89.
8. Соловейчик С. Л. Педагогика для всех. — М., 1987. — 365 с.
