Во времена перестройки прежняя система контроля начала давать сбой. На ее месте стали возникать новые признаки: гласность, свобода и другие, но они еще не успели утвердиться. В образовавшемся вакууме свое место заняли неформальные объединения и новые формы опасности, которые стали конструировать дискурс. Государство утратило способность контролировать подрастающее поколение. Появились новые социальные номинации: «новый русский», «беспредельщик». Школа превратилась в место, где старые правила уже на работают, а новых все еще нет. Отклонения от нормы теперь не исключения из правил, а стандартная практика выживания в новых условиях.
Смену дискурса и кризис официальных структур подтверждают и авторы, изучающие период изменений в СССР. Алексей Юрчак проводит анализ причин, которые привели к такому итогу. Он пишет: «В результате чтения журналов, просмотра телепередач и постоянного обсуждения прочитанного и увиденного... в общественном языке появились новые темы, сравнения, метафоры и идеи, приведшие в конце концов к глубокому изменению доминирующего дискурса и сознания. В результате к концу 1980-х — началу 1990-х годов возникло ощущение того, что Советское государство, так долго казавшееся вечным, может быть не так уж и вечно» [2, с.33–34]. Хоть данные причины более глобальны и относятся ко всей советской системе, они уместны и для школы, которая столкнулась с идентичными вызовами как часть общей структуры власти.
Популярным элементом дискурса опасности становится групповое насилие, выраженное массовыми драками. Олег Александрович воспоминает: «Года взросления, ближе к распаду Советского Союза. Начались драки, споры, какой-то групповой движ. Стенка на стенку, группа на группу, такое... групповое насилие. И всегда во дворах, как пацаны группировались, то есть бывало и драки это всё между какими-то районами». Респондент связывает рост насилия с периодом, приближавшимся к распаду Советского Союза, называя это «каким-то групповым движом» — разговорное выражение указывает, что драки стали привычным явлением среди подростков. Ключевым становится то, что объединения уже не формировались по школам, а складывались по географическим признакам — «между разными районами». Повторяя фразу «стенка на стенку, группа на группу», он акцентирует, что насилие переросло в массовое явление.
Ольга Николаева дополняет дискурс групповых столкновений. «Драки между группировками по дворам регулярно проводили, после уроков. В основном за школой: пустырь, парк. Внутри были свои зоны: туалеты, раздевалка. В классе старались не шуметь, чтобы учителя не заметили». Респондентка подробнее раскрывает пространственную структуру насилия. Речь идёт не только о конкретных локациях (пустырь, парк), но и о «своих зонах» внутри школы. Фраза «старались не шуметь, чтобы учителя не заметили» свидетельствует о тактике скрытного ведения, присущей именно данному этапу. Насилие не прекратилось, а перешло в более скрытую форму, отодвинувшись на периферию школьной среды.
Драки были не единственным проявлением опасности в рамках школы. Еще одним важным инструментом давления были травли и бойкоты, которые уже упоминали предыдущие респонденты из эпохи «застоя». В период перестройки данные проявления лишь усилились, стали инструментарием давления среди учеников. Ольга Николаевна описывает случай применения такого давления на новеньких. Новеньких принимали не всегда хорошо, что подтверждают респонденты, в каждый исторический можно найти пример того, как новенького не принимают. Вот один из них: «в седьмом классе новенького мальчика травили всей параллелью. Прятали одежду на физре, шапку в унитаз бросали». Здесь травля описывается как коллективное действие «всей параллелью». Конкретные детали «прятали одежду», «шапку в унитаз» указывают на изощренность методов унижения, выходящих за рамки физического насилия. В отличие от прежних времён, она не воспринимается как редкое происшествие, а выступает в виде повседневной практики.
Воспоминания респондентов расширяют понимание опасности. Они также приводят примеры употребления спиртных напитков. Это очень яркий антагонизм, так как в период перестройки велась антиалкогольная кампания. Тем не менее, воспоминания, связанные с употреблением алкоголя в школе, имеют место. Евгения Васильевна рассказывает: «У нас был случай такой интересный. У нас в пятом классе молодой человек, ну, мальчик, в общем, мой одноклассник. По-моему, как раз кого не приняли в пионеры. У него была очень богатая семья, и на 8 марта он принес ящик шампанского. Вот, они его распили в туалете». Респондентка связывает отклонение (употребление алкоголя) с социальным положением («очень богатая семья») и исключением из пионеров, что указывает на нарушение идеологических механизмов контроля. Фраза «случай такой интересный» (с лексемой «интересный», а не «плохой») указывает на смену отношения к девиации. Она превращается в объект повествовательного внимания, а не подвергается однозначной критике.
Наличие экономических проблем в позднем СССР и после его распада подтверждают многие исследователи. Ник Мэннинг пишет следующее: «Перешедшие в частный сектор экономики заметно выиграли в материальном плане, так же как и те, кто оказался способен заняться частной предпринимательской деятельностью. Те, кто продолжал практиковать традиционную занятость, будь то производство или сфера услуг, страдали от задержек заработной платы и сокращения выплат перед лицом инфляции, в корне подрывающей основы старой эгалитарной системы распределения» [1, с.144]. Что подтверждает разделение людей на две категории: бедных и богатых.
Ключевым элементом данного периода становится ослабление официальных институтов власти, а именно пионерии и комсомола, да и в целом всей системы власти СССР. Алексей Юрчак пишет следующее: «Это был действительно процесс дискурсивной деконструкции позднесоветской системы, деконструкции ее символического порядка, которая произошла еще до того, как в стране начались значительные экономические проблемы или этнические конфликты» [2, с.577]. Комсомол и пионерия, будучи частью этой системы, не могли не потерять свое влияние.
Дискурс ослабления властного инструментария нашел свое отражение и в воспоминаниях современников. Ольга Николаевна говорит следующее: «В конце 80‑х работали через коллектив пионеров. В 90‑х идеология рухнула, остались только административные меры. Психологи появились, но к ним относились с недоверием». Респондентка отмечает смену форм управления девиацией. С идеологического (коллектив, пионерия) на административный. Выражение «идеология рухнула» применяет образ краха, подчёркивая неожиданность и масштаб перестройки. Упоминание же психологов говорит о попытки гуманизации, которую мы подробно описывали в рамках первого параграфа, но отметим, что им не доверяли, то есть психологи не получили должного признания в обществе.
Значительным изменением в дискурсе социально-опасного поведение во времена перестройки стало наличие и признание системных проблем школы. Ранее было не принято говорить об этом, даже респонденты почти не упоминали об таких ситуациях. К ним мы можем отнести: беспомощность учителей, протестные настроения, материальное расслоение, кризис методов коррекции.
Дискурс некого хаоса всей школьной системы, где учителя потеряли авторитет и стали беспомощны, отражается в воспоминаниях респондентов. Ольга Николаевна поведала следующее: «в младших классах все было строго, но доброжелательно. С 5–6 класса в перестройку всё посыпалось. Учителя растерялись, стало много формализма». Использование метафоры «все посыпалось» свидетельствует о крахе старых устоев, но и говорит при этом об отсутствии новых. Эта фраза наводит на мысль о хаусе, который был на тот момент в школьной системе, все были представлены сами себе. Фраза «учителя растерялись» также иллюстрирует факт изменения положения учителя. Из авторитета, на которого нужно равняться, он становится простым человеком, при этом потерявшем свою агентность и субъектность. Фраза «много формализма» подчеркивает бесперспективность выхода из ситуации, когда вместо реального решения проблемы создается видимость ее наличия.
Евгения Васильевна подтверждает нарратив ослабления системы. В ее воспоминаниях учителя также решили отстраниться от ситуации, когда это было возможно. Они занимали позицию невмешательства. «Ну, учителя знали, но особо никаких действий не предпринимали против вот именно таких вот массовых драк». Фраза никаких действий не предпринимали» иллюстрирует факт отстранения учителей от проблем учеников, что является симптомом для всей системы в целом. Учителя теряют свою агентность, многие из них попросту отстраняются, оставляя учеников один на один с проблемами.
Период перестройки открыл пространство для дискуссий о свободе благодаря политике гласности, инициированной М. С. Горбачёвым. Она смягчила партийную цензуру и позволила открыто указывать на изъяны системы. Эта мера стала ответом на необходимость реформирования застойного социализма и привлечения общественной поддержки в процессе преобразований, в том числе и в школьной системе. Это приводит к формированию дискурса свободы и среди учеников. Руслан Анатольевич описал ситуацию так: «это 1985 год. И естественно, что когда мы многое узнали... И музыка, и культура поменялась, и отношения к жизни стало меняться, и своего рода как бы краны открылись, занавес упал... вот эти все новые дыхания, мы прям при дыхании все это переживали». Ключевое значение имеет то, что респондент выражает свою позицию от первого лица множественного числа, формируя общий опыт поколения. Использование таких метафор: «краны открылись» и «занавес упал» создают эффект растущих изменений в обществе. Перечисление аспектов, подвергнутых изменениям, также важен, ведь отражает многогранность самого процесса, который захватывает все сферы общества.
Атмосфера свободы, в свою очередь, порождала и протестные настроения. Школьная система не стала исключением. Ольга Николаевна вспоминает: «да, подростковый протест против старой пионерской системы, против лицемерия. Показывали, что живут по своим правилам. Это было главным». Респондентка вводит новую терминологию, а именно «подростковый протест» которая отсутствовала в предыдущие периоды.
Эпоха перестройки ознаменовалась крахом прежней идеологической базы школьного воспитания и коррекции. Образовательные учреждения лишились ясных ориентиров и инструментов поддержания порядка, тогда как новые гуманистические принципы ещё не успели оформиться. Это привело к тому, что школа больше не могла поддерживать прежний уровень контроля.
Ольга Николаева вспоминает: «В младших классах ещё работало. В старших нет. Шефство часто сводилось к тому, что старшие «опускали» младших. Очень сильная была зависимость от статуса семьи. Если родители помогали школе деньгами, детям прощалось всё. Если семья бедная или неблагополучная, то отношение было такое, будто их и нет». Важно отметить изменение статуса шефства в глазах учеников. Если раньше это был инструмент помощи и поддержки, то теперь при описании его работы используется термин «опускали» имеющий негативный смысл. Респондентка впервые прямо обозначает дискурс коррупции в школе («родители помогали деньгами, всё прощалось»). Выражение «будто их и нет» иллюстрирует ощущение социального незаметности у детей из малообеспеченных семей.
Период перестройки стал для школы точкой бифуркации. Разрушив старые механизмы управления, государство не предложило адекватной замены, что привело к делегитимации учительской власти и атомизации учащихся. Школьная повседневность того времени — это история выживания в условиях, где границы дозволенного определялись уже не кодексом пионера, а силой двора, толщиной кошелька и способностью не попадаться на глаза растерявшемуся учителю. Этот опыт хаоса во многом предопределил социальную структуру и школьные практики уже постсоветской России 1990-х годов.
Литература:
- Мэннинг Н. Неравенство в России: последствия 1990‑х годов // Мир России. Социология. Этнология. — 2007. — № 3. — С. 132–146.
- Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось: последнее советское поколение / пер. с англ.; предисл. А. Беляева. — Москва: Новое литературное обозрение, 2014. — 664 с.
