В период оттепели происходит ряд изменений. Советская власть переходит от суверенно-дисциплинарного режима к дисциплинарно-контролирующему. Как писал Фуко в «Нужно защищать общество»: «Суверенное право и дисциплинарные механизмы — именно в этих двух областях, я думаю, функционирует власть» [1, с.56]. Норма не просто порядок в школе, а идеологически выстроенный образ советского человека. Нарушение теперь не только открытое противодействие правилам, но и идеологическое отклонение. С одной стороны, власть обретает новый инструментарий контроля. С другой, возникает альтернативное поле власти, а именно улица. Это своего рода «расщепление» по Фуко, когда сосуществуют две силы в одном дискурсе.
К основным паттернам нарушения установленных правил респонденты относят нарушение пионерской этики. Как мы ранее выяснили, в школьной системе были установлены строгие правила, те же «Правила для учащихся» действовавшие в период оттепели. Их нарушение было и посягательством на пионерскую этику, которую стремились укрепить. К такому нарушению, мы отнесем воспоминание Валентины Васильевны: «Курили в уличном туалете. Из рогатки в классе, пока у доски отвечали». Спектр нарушений меняется, это теперь явное нарушение правил, которое обусловлено личным выбором ученика. Такие нарушения контрастируют с предыдущим периодом, где они были вызваны объективными причинами. Здесь же нарушение исходит непосредственно от воли ученика, так как ни курение, ни стрельба из рогатки к прямой потребности человека ничего не имеют. Данные нарушение стали возможны с тем, что СССР на тот момент времени преодолел послевоенный период, что расширило и возможности учеников.
Валерий Михайлович вспоминает иной случай нарушения. «Я помню момент, пришли пацаны, набрали дроби. Набрали их, кто-то надоумил, кидаешь в окно, окна большие. Кидаешь дырочка, два кину, две дырочки. Набрали, пацаны кинулись, бестолковые были. Ну, картами большими замаривали. Налепили стекла, так и учились». Респондент описывает вандализм как групповое действие, лишенное злого умысла. Глагол «надоумил» указывает на наличие инициатора, что перекладывает часть ответственности на третье лицо, из-за которого, это, по сути, и произошло. Этот факт сам по себе интересен, так как респонденты прошлой эпохи не упомянули случаи вандализма, здесь же он явно прослеживается.
Устойчивым паттерном, свойственным для всех эпох, являются драки и хулиганство. Респондентка вспоминает ряд случаев, которые помогают нам понять номинацию хулиганства: от безобидных до потенциально опасных. «Был Витя Потокин, хулиганистый, девчонок за косы дергал, пацанов обзывал. Саша Шувалов тоже такой смешной, у него ушки торчали, ему из рогатки стреляли. А один мальчик, Валера Кашапов, в начальных классах чернильницу у меня стащил, потом вообще по отклонениям пошел, жизнь закончил в тюрьме. Курить пробовали, в туалет на улице бегали, но это редко». Нам интересен тот факт, что хулиганство стало более богатым на проявления, что расширяло спектр опасности. Кража чернильницы подается как маркер, предвещающий криминальную биографию («жизнь закончил в тюрьме»). Это демонстрирует дискурсивный механизм ретроспективной этиологии, так в прошлом находят следы, которые объясняют будущее.
В рамках дискурсивной рамки, применяемой респондентами, меняется место школьного учителя. Трансформируется модель его авторитета, если раньше это фигура непоколебима, то теперь такой учитель способен идти на уступки ученикам, что несвойственно предыдущему периоду. Как вспоминает Валентина Васильевна: «Учительница моя первого класса, Наталья Ивановна. Я её убедила... ну, уговорила, значит. Вспомнила. А про правила... они все нормальные были». Респондентка использует глаголы «убедила» и «уговорила», что свидетельствует о договороспособности учителя, в послевоенный период такое было невозможно. Это своеобразный маркер периода оттепели, со смягчением во всем обществе, пришли и изменения в школьную среду, что сделало возможным такую ситуацию. Существенным является то, что она вспоминает учительницу, при этом личностный стиль общения сменяется отстранённой авторитарностью.
В воспоминаниях меняется и функционал учителя, он постепенно усложняется, обретая новые обязанности. Валерий Михайлович говорит: «учителя вызывали в школу, директор вызывал. Собрали учителей, брали с них подписки, что больше не будет». Описывается бюрократизация наказания через сбор подписей, что делает наказание серьезнее, переводя его из устной традиции в письменную. Фраза «собрали учителей» указывает на то, что нарушения учеников рассматривались на педагогических советах, то есть функция контроля со стороны власти через учителей опять возросла.
Еще одной важной формой отклонения от советской нормы, которую не отмечали респонденты из прошлой эпохи, становится выделение одеждой и внешним стилем, который порой контрастирует с установленной нормой. Респондентка вспоминает: «стиляги, джинсы, клёш, достать нужно было постараться. Хотели, но не было возможности. Я бы не сказала, что раньше все ходили в школьной форме. Воротнички, манжеты, фарсочки, туфельки. Все одинаково ходили. А уже за пределами, конечно, другое: галстук снимается, если есть что надеть. Те же джинсы. Они надевались, но это было мало у кого». Здесь важен факт того, что появляется «двойная идентичность», которую Юрчак определял следующим образом: «Во всех примерах субъект по сути разделен надвое — на истинное лицо и маску или на реальное поведение и притворство» [2, с.60]. В школе, как отмечает Валентина Васильевна — «все одинаково ходили», а за школой — «галстук снимается, если есть что надеть». Это еще может свидетельствовать и порыве к индивидуальности, если в школе это было под запретом, из-за наличия формы, то за ее пределами, такая возможность открывалась.
В рамках периода оттепели нам необходимо выделить ключевые дискурсивные стратегии респондентов, чтоб определить изменения с предыдущим периодом. Одной из таких стратегий становится идеологическая мобилизация. Власть и школа расширяют инструментарий воздействия на учеников, включая пионерию, комсомол, коллективные сборы, что нашло отражение в воспоминаниях современников. «Я думаю, да. Мы ездили, принимали нас комсомол, там мы за 100 километров район ездили. Не всех принимали. Во-первых, по оценкам, по участию в общественной жизни. И все стремились. Вначале стремились пионеры, потом уже в комсомол». Здесь показателен тот факт, что главным актором, который делает данный дискурс легитимным, является власть. Она создает механизм селекции и стремления через введение санкций, а ученики уже проходят через него. Фраза «не всех принимали» указывает на то, что членство было привилегией, а не автоматическим правом. Критериями отбора становятся оценки и общественная активность, что подтверждают воспоминания Валентины Васильевны.
Валерий Михайлович также подтверждает мысль об усилении власти через идеологическое воспитание учеников. Он говорит: «Если не пионеры, то позор. Если значка нет, комсомолец тоже позор был. В армию ходил, заставляли в комсомол поступать. В школе заставляли пионеров, чтобы был обязательно. Не будешь носить галстук — получишь за это, ругали». Термин «позор» становится центральным в этом дискурсе. Повтор «если не... то позор» создает бинарную структуру, где отсутствие членства в организации автоматически влечет социальный антагонизм, который необходимо нивелировать. Глагол «заставляли» указывает на принудительный характер идеологической социализации. За нарушение установленный в рамках идеологической системы следует неотвратимое наказание: «не будешь носить галстук — получишь за это, ругали».
Свою огромную роль играл коллективизм. Он выступал не только средством идеологической мобилизации, но и выполнял функцию коррекции поведения учеников. «А так, если кто-то хулиганил, мы в отряде говорили: “Витя, ну ты почему себя так ведешь? Из-за тебя баллы снижают”. Коллективном так по моральному». Актором дискурса здесь становятся сами ученики, которые через коллективное порицания обращаются к нарушителю: «Витя, ну ты почему себя так ведешь?». Легитимным их практику делает опять же власть, так как именно она создает поле в которое погружены ученики. Власть также и создает дисциплинарный каркас через введение санкций «из-за тебя баллы снижают». Данные санкции должны исправить нарушителей, чтобы добиться правильного воспитательного эффекта, который методично вырабатывает государство.
В рамках коллективизма особое место занимает трудовое воспитание. Работа зачастую проводилась всеми вместе, что создавало атмосферу равенства и единства, которая объединяла учеников общим делом. Валерий Михайлович вспоминает: «Все работали, учились, на уборку возили, школу убирали, кукурузу убирали». Это ярко иллюстрирует факт коллективной работы, наиболее примечателен момент использования множественного числа, что лишь подчеркивает коллективную работу.
Важным сдвигом, который отличает данный период от предыдущего, это попытки зарождения уличной культуры, которые есть в воспоминаниях респондентов. Отметим риск того, что респонденты послевоенного времени в силу возраста и других обстоятельств, могли упустить этот момент. Поэтому мы отталкиваемся от того фактического материала, который есть.
Уличная культура стала одним из мест альтернативной социализации, где ученики могли себя проявить с новой стороны. Основным инструментом достижения лидерства была физическая сила, что могло компенсировать академическую неуспеваемость в глазах сверстников. Такой пример приводит Валерий Михайлович: «Плохо учится, а сильный, вот и лидер. Кто посильнее, конечно, друзья. Тянулись за статусом». Здесь впервые четко артикулируется альтернативная модель лидерства, основанная на физической силе, а не на успеваемости.
Но таких учеников не всегда признавали, а порой и вовсе сторонились. Как вспоминает Валентина Васильевна: «Могли конечно. Если в учебе не получалось, может, хотели так себя заявить. Но у них не получалось стать лидерами, их не поддерживали». Фраза «но у них не получалось стать лидерами, их не поддерживали». Ярко иллюстрирует факт того, что новое пространство в виде улицы, все же было нелегитимным, не могло конкурировать со школой в построении авторитета. Ученики, выбравшие путь улицы, в глазах системы, так и сверстников, были маргиналами, которых старались перевоспитать, вернуть в управляемую среду власти.
В период оттепели дискурс социально опасного поведения переходит в идеологическое измерение. Ключевыми категориями становятся «коллективное воспитание», «трудовая ответственность», смягчается фигура учителя, возникает прототип неформальной культуры. Впервые артикулируется модель альтернативного лидерства, основанная на физической силе. Все это создает предпосылки для усиления «двойной идентичности», которая займет прочное место в следующий период.
Таким образом, проведенный анализ свидетельствует о том, что период оттепели становится переломным моментом в конструировании советского школьного дискурса. Зафиксированные в воспоминаниях изменения — от смягчения фигуры учителя до появления уличного лидерства и вандализма — указывают не на ослабление власти, а на ее усложнение и переход к более тонким механизмам контроля, проникающим в повседневность и идеологию. Расширение спектра нарушений и появление «двойной идентичности» (школьная форма против стиляги, принуждение против личного выбора) демонстрируют, что норма перестает быть однозначной, а дисциплина — тотальной. Вместо прежней жесткой вертикали возникает амбивалентное пространство, где школа и улица, принуждение и автономия начинают сосуществовать в одном дискурсивном поле. Эти сдвиги не только маркируют новую эпоху, но и закладывают фундамент для дальнейшей эволюции советской субъективности, где публичная лояльность все чаще будет соседствовать с приватной рефлексией, предвещая более сложные формы взаимодействия индивида и государства в последующие десятилетия.
Литература:
- Фуко М. Нужно защищать общество: курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1975–1976 учебном году. — Санкт‑Петербург: Наука, 2005. — С. 312.
- Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось: последнее советское поколение / пер. с англ.; предисл. А. Беляева. — Москва: Новое литературное обозрение, 2014. — 664 с.
