Введение
В период с 2018 по 2023 год объём бюджетных расходов Российской Федерации на социальную политику увеличился почти в 1,5 раза — с 12,5 трлн до 18,9 трлн рублей. В относительном выражении доля социальных расходов в общем объёме федерального бюджета колебалась в пределах 25–28 %, а по отношению к ВВП составляла около 11–12 % в 2023 году. Для сравнения: военные расходы за тот же период выросли с 2,8 трлн до 4,9 трлн рублей, то есть также демонстрировали существенный рост, однако темпы прироста социальных ассигнований в отдельные годы (2020–2021) опережали оборонные. Данные за 2024–2025 годы на момент подготовки доклада носят предварительный характер: по проектировкам бюджета на 2024–2026 гг. предусмотрено сохранение объёмов социальных обязательств на уровне около 20 трлн рублей ежегодно. Был расширен перечень адресных выплат, введены новые меры поддержки семей с детьми, модернизирована инфраструктура социального обслуживания. Однако параллельные социологические замеры фиксируют устойчиво высокий уровень тревожности, одиночества и межличностного недоверия. По данным ВЦИОМ за 2023 год, около 40 % граждан испытывают чувство отсутствия смысла в собственной жизни, а индекс межличностного доверия остаётся на уровне 22–24 % без значимой положительной динамики [2, с. 12–15, 24]. Более свежие опросы 2024–2025 гг. (ФОМ, ВЦИОМ) показывают, что доля респондентов, ощущающих одиночество, остаётся в пределах 38–42 %, а доля тех, кто не видит ясных жизненных перспектив, даже несколько выросла на фоне общей социально-экономической неопределённости. Таким образом, наблюдается парадокс: рост материальной поддержки не приводит к улучшению духовно-нравственного самочувствия общества. Причина этого парадокса не в неэффективности конкретных программ, а в том, что экзистенциальные потребности человека не удовлетворяются исключительно экономическими средствами.
Цель статьи — выявить философские основания данного парадокса и обосновать необходимость перехода от распределительной модели социальной политики, ориентированной на передачу материальных благ («вещей»), к модели, центрированной на поддержке субъектности, ответственности и смыслообразования.
Основная часть
1. Характеристика действующей модели социальной политики
Современная российская модель социальной политики представляет собой гибридное образование, сочетающее элементы советского патернализма, неолиберального менеджериализма и декларативной ценностной риторики. В ней выделяются три ключевых регулятива.
Во-первых, остаточный патернализм. Государство включается в решение социальных проблем преимущественно в ситуациях уже наступивших провалов рынка или семьи. Поддержка носит реактивный, компенсаторный характер и не направлена на профилактику рисков или развитие человеческого потенциала. Человек попадает в поле зрения системы в статусе «уязвимой категории». Например, ежемесячное пособие в связи с рождением и воспитанием ребёнка (единое пособие) назначается только после оценки нуждаемости, когда семья уже документально подтвердила свой низкий доход. Меры поддержки инвалидов, такие как обеспечение техническими средствами реабилитации, также активируются post factum, после установления инвалидности, а не работают на опережение через программы раннего вмешательства или профилактики инвалидизации.
Во-вторых, доминирование формальной рациональности. Приоритет отдаётся бюджетной эффективности и количественным показателям — охвату, объёму освоенных средств, количеству оказанных услуг. Содержательная работа с человеком подменяется документооборотом и отчётностью. Социальная работа трансформируется в процедуру сбора и обработки данных. В качестве примера можно привести систему долговременного ухода за пожилыми. Формально количество часов ухода и число получателей растут, однако на практике социальный работник часто вынужден тратить значительную часть времени не на общение с подопечным, а на заполнение дневников посещений, актов выполненных работ и прочей отчётной документации. Живое человеческое участие вытесняется бюрократической рутиной. Безусловно, государство не может действовать без бюрократических инструментов, и определённый уровень формализации неизбежен. Однако проблема заключается в том, что бюрократия из средства превращается в самоцель, подавляя те живые инициативы, которые должны стать основой экзистенциальной поддержки. Именно гражданское общество призвано заниматься экзистенциальными проблемами человека, но в современной России оно развито слабо, а государство зачастую не столько помогает, сколько ограничивает его активность. В этих условиях ключевым становится вопрос о том, как государство может минимизировать препятствия для гражданских инициатив.
В-третьих, разрыв между ценностной риторикой и институциональными практиками. В стратегических документах, включая Указ Президента РФ № 809, декларируется приверженность традиционным духовно-нравственным ценностям — семье, милосердию, взаимопомощи [7, п. 2, 4, 7]. Однако на уровне повседневной деятельности социальных учреждений эти декларации не инструментализированы. Например, в центрах социального обслуживания пожилых людей можно увидеть стенды с цитатами о важности заботы о старшем поколении, но при этом реальная работа с посетителями сводится к приёму заявлений на материальную помощь и выдаче талонов на горячее питание. Системных механизмов, которые бы реально вовлекали пожилых людей в жизнь местного сообщества, не предусмотрено. Этот разрыв порождает отчуждение как у получателей услуг, так и у самих сотрудников.
2. Какого человека видит в нас нынешняя социальная система
Если внимательно посмотреть на то, как устроена сегодняшняя социальная помощь, становится ясно: система видит в человеке прежде всего носителя нужды. Его главная роль — вовремя подать заявление, собрать справки и подтвердить, что он действительно имеет право на выплату или услугу. Все процедуры заточены под выявление дефицита — низкого дохода, инвалидности, отсутствия жилья, трудной жизненной ситуации.
Проблема в том, что за этими формальными признаками исчезает сам человек — его личная история, его способности, его желание быть кому-то полезным. Система не спрашивает: «Что вы умеете делать? Чем вы могли бы помочь другим? Что придаёт вашей жизни смысл?» Её интересует только одно: «Какой у вас среднедушевой доход?»
Такой подход можно назвать формальным (мировоззренчески ограниченным). Он исходит из представления о человеке как о пассивном получателе благ. Но человек — это не пустой сосуд, который нужно наполнить деньгами и услугами. У каждого есть потребность чувствовать себя нужным, значимым, способным влиять на собственную жизнь. Как писал Эрих Фромм, человек стремится не только «иметь», но и «быть» — реализовывать свою сущность в творчестве, любви и солидарности [9, с. 45–67]. Вместе с тем, прямое формирование личности не является задачей государства; его задача — не мешать людям становиться личностями, а главное свойство личности — способность к свободе, начинающаяся со свободы мысли, совести и слова.
Социальная система — это не только государство, но и люди, группы, организации, другие институты. Поэтому проблема здесь сложная, многоуровневая и дифференцированная. Философ и психолог Виктор Франкл, прошедший нацистские концлагеря, доказал: человек может вынести очень многое, если у него есть смысл — понимание, ради чего он живёт. Если же этого смысла нет, наступает внутренняя пустота, которую не заполнить ни пособиями, ни льготами [8, с. 35–42]. Сегодняшняя социальная система отвечает на вопрос «что дать человеку», но полностью игнорирует вопрос «ради чего ему жить дальше». Франкл называл это состояние «экзистенциальным вакуумом» и подчёркивал, что оно не лечится материальным насыщением [8, с. 118–125]. Преодоление этого вакуума не может быть прямой функцией государства, но оно способно создавать условия, при которых люди сами находят смыслы — через образование, культуру, поддержку сообществ.
Русский философ Николай Бердяев писал, что к человеку нельзя относиться как к средству, как к объекту управления. Человек — всегда цель. Когда социальная служба превращает гражданина в «клиента» и «получателя услуг», она невольно унижает его достоинство [1, с. 202–215]. Ещё один отечественный мыслитель Иван Ильин говорил о необходимости живого, духовного соединения людей в делах помощи, а не просто механического распределения ресурсов [3, с. 89–97].
Таким образом, главный изъян нынешней модели — не в нехватке денег, а в том, что она не видит в человеке личность, не оставляет пространства для его субъектности. Государство не обязано в каждом видеть личность, но оно должно гарантировать свободу, при которой личность может состояться. И пока этот формальный перекос не будет исправлен, любые финансовые вливания будут давать лишь временный и поверхностный эффект.
3. Системные последствия распределительной логики
Ориентация на передачу «вещей» (трансфертов, услуг) без включения смыслового компонента порождает три устойчивых негативных эффекта. Стоит оговориться, что даже при появлении такого компонента многие граждане не смогут его уловить и реализовать, особенно те, кто в силу возраста, образования или жизненных обстоятельств ещё или уже не является зрелой личностью. Однако это не отменяет необходимости создания условий для тех, кто способен к смыслотворчеству.
Первый — редукция субъектности. Человек закрепляется в статусе клиента, его активность и ответственность не востребованы. В философской перспективе происходит подмена человека как «бытия-возможности» (М. Хайдеггер) человеком как «наличным бытием», единицей статистического учёта. Эта логика, по замечанию А. С. Панарина, превращает социальную работу в «власть процедуры над целью» [6, с. 134–140].
Второй — бюрократизация межличностных отношений. Живое взаимодействие «человек — человек» замещается формальным документооборотом. Отношение «оператор — клиент» стирает лицо Другого, что, согласно Э. Левинасу, разрушает этическую основу подлинной встречи и ответственности [5, с. 88–95].
Третий — смысловой дефицит. Программы помощи отвечают на вопрос «что» и «сколько», но не на вопросы «зачем» и «ради чего». Человек остаётся один на один с экзистенциальной пустотой, которую не способны заполнить денежные выплаты. Преодоление этой пустоты возможно лишь через обращение к смысложизненным ориентирам, которые традиционно предлагают философия, религия и искусство. Однако, согласно опросам ВЦИОМ (2023), лишь 12 % россиян регулярно читают философскую или религиозную литературу, около 15 % посещают театры и музеи, в то время как более 60 % основным источником жизненных ориентиров называют материальное благополучие и стабильность [2, с. 28–30]. Доминирующая установка на потребление и выживание оставляет мало места для подлинного смыслотворчества. В этой ситуации государство может действовать лишь косвенно — через систему образования, поддержку культурных институтов, поощрение просветительских инициатив, не насаждая смыслы директивно, но создавая питательную среду для их самостоятельного поиска.
4. Альтернативные практики: логика солидарности и совместного действия
В негосударственном секторе — некоммерческих организациях, территориальных общественных самоуправлениях, волонтёрских движениях — формируются иные модели помощи. Они строятся не как односторонний трансферт, а как совместное действие. Участие в решении проблем других людей становится источником обретения личного смысла для самих помогающих. Исследования показывают, что добровольцы демонстрируют более высокие показатели осмысленности жизни и психологического благополучия по сравнению с пассивными получателями выплат.
Данный разрыв между государственной логикой распределения и логикой горизонтальных сообществ свидетельствует о необходимости смены парадигмы. Философским основанием альтернативной модели выступает антропология ответственности и солидарности, разработанная в трудах Г. Йонаса [4, с. 157–165], Э. Левинаса [5, с. 88–95], а также в русской религиозной философии [3, с. 89–97].
5. Направления трансформации: от «вещей» к «смыслам»
Переход к новой модели социальной политики предполагает три взаимосвязанных направления изменений.
Первое — смена цели и критериев оценки. Необходим переход от логики компенсации ущерба к логике развития человеческого потенциала. Критерием эффективности должно стать не только снижение уровня бедности, но и повышение субъектности человека: его включённость в жизнь сообщества, уровень социального доверия, наличие возможностей для самореализации. Такой подход близок либерально-демократическим ценностям, однако он не противоречит и потенциалу традиционных российских представлений о соборности и общинности. Вместе с тем, следует признать, что большинство россиян не знакомы с этими понятиями, и тем более не руководствуются ими в повседневной жизни. Поэтому апелляция к ним требует не просто риторического упоминания, а серьёзной работы по актуализации этих ценностей через образование и реальную практику местного самоуправления. Вопрос о том, насколько федеральная власть готова делегировать полномочия и доверять инициативе граждан, остаётся открытым.
Второе — институциональная поддержка горизонтальных солидарных структур. Государству следует выступать не столько оператором помощи, сколько инфраструктурным партнёром для НКО, ТОСов и волонтёрских инициатив. Это включает упрощение бюрократических процедур, предоставление грантовой поддержки, передачу части полномочий на локальный уровень. Такой переход невозможен без реального укрепления местного самоуправления и федерализма. Однако готовность самого населения к самоорганизации остаётся невысокой: по данным ФОМ (2024), лишь 18 % граждан участвуют в каких-либо формах местного самоуправления. Поэтому поддержка «сверху» должна сопровождаться просветительской работой и формированием культуры участия.
Третье — гуманитаризация социальной работы. Социальный работник нового типа должен владеть не только юридическими и экономическими компетенциями, но и навыками экзистенциальной коммуникации, помогающими человеку находить или конструировать жизненные смыслы. Это требует пересмотра образовательных программ и стандартов профессиональной деятельности. При нынешнем уровне гуманитарного образования в стране это труднодостижимая, но необходимая задача. Кроме того, для привлечения в профессию действительно высокообразованных, культурных и преданных делу людей требуется достойное финансирование и повышение общественного престижа социальной работы. Без этого любые реформы останутся благими пожеланиями.
Заключение
Проведённый анализ показывает, что экзистенциальный кризис современного российского общества не может быть преодолён простым наращиванием объёмов материальной помощи. Парадокс «больше вещей — меньше смысла» свидетельствует о неадекватности сугубо формальной, распределительной модели, лежащей в основе действующей социальной политики. Насколько эта модель отрефлексирована российской бюрократией? Вероятно, лишь в узком сегменте академической философии и отдельных управленческих кругов. В массовой практике господствуют обрывки патерналистских и технократических представлений.
Переход «от вещей к смыслам» требует:
— признания человека субъектом собственной жизни, носителем достоинства и ответственности, что начинается не с государства, а с самих людей, с их самосознания и готовности к свободе (подобная установка действительно вступает в противоречие с логикой авторитарного управления, но именно в этом вызов для подлинной модернизации);
— переориентации социальных институтов с распределительной логики на логику со-творчества и поддержки солидарных сообществ (исполнителями здесь могут стать не только государственные структуры, но и активная часть гражданского общества, которую необходимо взращивать);
— насыщения социальной работы экзистенциальным содержанием (что требует долгосрочных инвестиций в гуманитарное образование и культуру, а также достойного материального обеспечения самих работников).
Важно понимать, что государство не всесильно в деле формирования смыслов. Смысл жизни — это результат внутренней духовной работы человека, а также плод коллективных усилий в пространстве философии, религии и искусства. Социальная политика может лишь создавать благоприятные условия для такой работы, устраняя материальную нужду как отвлекающий фактор и поддерживая те формы общежития, где смысл рождается естественно — в заботе о ближнем, в совместном творчестве, в служении общему делу. Вещи всегда несут на себе отпечаток человеческих смыслов. Задача социальной философии — научить видеть за внешней оболочкой вещей их глубинное предназначение, а социальной политики — строить институты, которые не заслоняют, а раскрывают эти смыслы.
Философская рефлексия выступает инструментом удержания человека как цели, а не средства институциональных процедур. Только при таком подходе социальная политика сможет не просто смягчать материальные лишения, но и способствовать обретению человеком смысла, достоинства и подлинной связи с другими.
Литература:
- Бердяев Н. А. О назначении человека. — М.: Республика, 1993. — 383 с.
- Доклад ВЦИОМ «Духовно-нравственное состояние российского общества: динамика и проблемы». — М.: ВЦИОМ, 2023. — 48 с.
- Ильин И. А. Путь к очевидности. — М.: Республика, 1993. — 431 с.
- Йонас Г. Принцип ответственности. Опыт этики для технологической цивилизации / Пер. с нем. — М.: Айрис-пресс, 2004. — 480 с.
- Левинас Э. Время и Другой. Гуманизм другого человека / Пер. с фр. — СПб.: Высшая религиозно-философская школа, 1998. — 266 с.
- Панарин А. С. Глобальное политическое прогнозирование. — М.: Алгоритм, 2002. — 352 с.
- Указ Президента Российской Федерации от 9 ноября 2022 г. № 809 «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей».
- Франкл В. Человек в поисках смысла / Пер. с англ. и нем. — М.: Прогресс, 1990. — 368 с.
- Фромм Э. Иметь или быть? / Пер. с англ. — М.: АСТ, 2000. — 448 с.
