Подростковый суицид остаётся одной из наиболее тревожных проблем современного российского общества. По данным Росстата, в 2023–2024 годах показатели суицидальных попыток среди подростков 14–17 лет превышают среднемировые значения в 1,5 раза, причём в регионах Сибири и Дальнего Востока эта диспропорция достигает двукратного уровня. Ситуация усугубилась в период пандемии и последующей социальной нестабильности.

Исследования последних лет всё более уверенно указывают на дефицит эмоциональной компетентности как на центральный психологический механизм. А. Б. Холмогорова и С. В. Воликова, проанализировавшие данные 342 подростков из кризисных центров Москвы и Московской области, установили: у 87 % подростков с суицидальными попытками фиксируется низкий уровень распознавания собственных эмоций и практически полное отсутствие навыков их вербализации [6]. Речь идёт не просто о «трудном возрасте» — речь о системной неспособности понять, что именно происходит внутри, назвать это состояние и найти конструктивный способ с ним справиться.

Традиционный взгляд связывал подростковые суициды преимущественно с депрессией, семейными конфликтами или буллингом. Эти факторы, безусловно, значимы. Однако практика демонстрирует: далеко не все подростки, переживающие травлю или развод родителей, совершают суицидальные действия. Защитным барьером здесь выступает именно эмоциональный интеллект — способность распознать нарастающее напряжение, обратиться за помощью, использовать адаптивные стратегии совладания [4].

Дефицит эмпатии усугубляет картину. Подростки группы риска часто оказываются в социальной изоляции — не потому, что их отвергают, а потому, что сами не способны считывать эмоциональные сигналы окружающих, правильно интерпретировать намерения сверстников, выстраивать взаимную поддержку. Они склонны воспринимать нейтральные действия как враждебные, не замечают знаков беспокойства со стороны близких, не обращаются за помощью, даже когда она доступна [2].

Было выдвинуто предположение о том, что проведение социально-психологической программы профилактики, направленной на развитие межличностного эмоционального интеллекта, эмпатии, распознавания и управления эмоциями, приведёт к статистически значимому снижению уровня суицидального риска у подростков экспериментальной группы по сравнению с контрольной. Для проверки этого предположения было проведено эмпирическое исследование, разработана и реализована формирующая программа социально-психологической профилактики суицидального риска у подростков и проведена оценка её эффективности.

Исследование проводилась на базе ГБУ «Центр диагностики и консультирования» Краснодарского края. В исследовании приняли участие состоящие в группах риска 68 обучающихся в возрасте 14–15 лет, 34 из которых вошли в экспериментальную группу (ЭГ) и 34 — в контрольную (КГ).

Для диагностики уровня суицидального риска у подростков использовался ряд методик:

1. Опросник суицидального риска (модификация Т. Н. Разуваевой). Экспресс-диагностика суицидального риска и выявление уровня сформированности суицидальных намерений с целью предупреждения серьёзных попыток самоубийства.
2. Суицидальная мотивация (Ю. Р. Вагин). Позволяет выявить и количественно оценить семь основных мотивационных аспектов суицидального поведения.
3. Методика определения доминирующего состояния Л. В. Куликова (краткий вариант).
4. Опросник эмоционального интеллекта (Н. Холл).
5. Эмоциональный интеллект Д. В. Люсина.

В исследовании были использованы методы описательной статистики, непараметрический U-критерий Манна — Уитни для сравнения независимых выборок (ЭГ и КГ), а также критерий Вилкоксона для оценки достоверности сдвигов внутри групп. При статистической обработке полученных эмпирических данных использовалась программа Statistica 10. Уровень статистической значимости — p ≤ 0,05.

Таблица 1

Сравнительные результаты диагностики суицидального риска

На констатирующем этапе статистическое сравнение выявило значимо более высокий уровень аффективности в ЭГ по сравнению с КГ ( U = 412, p < 0,05), что свидетельствовало о склонности к импульсивным, неконтролируемым эмоциональным реакциям. После проведения программы в ЭГ зафиксирован достоверный спад по данной шкале, а также по шкалам «Несостоятельность» и «Социальный пессимизм». Положительным изменением является рост антисуицидального фактора (внутреннего защитного барьера) в ЭГ ( W = 65, p < 0,01). В КГ значимых изменений не произошло, что подтверждает эффект целенаправленного вмешательства.

Таблица 2

Динамика общего уровня противосуицидальной мотивации и её ключевых компонентов

На констатирующем этапе статистически значимых различий между экспериментальной (ЭГ) и контрольной (КГ) группами по всем показателям не обнаружено ( p > 0,05), что свидетельствует об исходной сопоставимости групп. На контрольном этапе после проведения формирующего воздействия ЭГ достоверно превосходит КГ по общему уровню противосуицидальной мотивации ( U = 320, p < 0,01), а также по её ключевым компонентам: моральной мотивации ( U = 385, p < 0,05), нарциссической мотивации ( U = 398, p < 0,05) и мотивации когнитивной надежды (U = 405, p < 0,05). Таким образом, данные подтверждают статистически значимую положительную динамику и эффективность проведенной коррекционной программы в экспериментальной группе.

Таблица 3

Динамика устойчивых психологических состояний

На констатирующем этапе уровень тревоги в ЭГ был значимо выше, чем в КГ ( U = 430, p < 0,05). После реализации программы в ЭГ наблюдается достоверное снижение тревожности ( W = 70, p < 0,01) и значимый рост удовлетворённости жизнью ( W = 88, p < 0,01), показатель которой приблизился к норме. Улучшение позитивного образа себя ( W = 95, p < 0,05) свидетельствует о повышении самооценки и самопринятия. В КГ изменения по данным шкалам статистически недостоверны.

Таблица 4

Динамика распределения по уровням общего эмоционального интеллекта (ЭИ)

В экспериментальной группе (ЭГ) выявлены статистически значимые положительные изменения по обоим показателям: для внутреннего ЭИ ( W = 58, p < 0,01) и для межличностного ЭИ ( W = 62, p < 0,01). В контрольной группе (КГ) статистически значимой динамики не обнаружено: для внутреннего ЭИ ( W = 47, p > 0,05) и для межличностного ЭИ ( W = 50, p > 0,05).

Таким образом, сравнительный анализ с применением непараметрических критериев (Манна — Уитни, Вилкоксона) подтвердил, что в экспериментальной группе после реализации формирующей программы произошли статистически значимые положительные изменения по всем измеряемым параметрам: снижение суицидального риска, усиление и качественное преобразование противосуицидальной мотивации, улучшение психоэмоционального состояния и рост уровня эмоционального интеллекта. Отсутствие существенной динамики в контрольной группе доказывает, что данные сдвиги являются следствием целенаправленного психолого-педагогического вмешательства, что подтверждает выдвинутую гипотезу.

Развитие эмоционального интеллекта, эмпатии и навыков управления эмоциями представляет собой перспективное направление профилактики суицидального поведения у подростков. Дефицит эмоциональных компетенций выступает центральным механизмом, превращающим объективно тяжёлые, но преодолимые ситуации в субъективно невыносимые, запускающим каскад суицидальных мыслей и действий.

Программа, построенная на последовательном развитии навыков распознавания, осознавания, вербализации и управления эмоциями, при соблюдении принципов безопасности, добровольности и пролонгированности демонстрирует измеримые результаты. Однако эффективность достигается не автоматически: требуется высокая квалификация специалистов, адаптация к культурному контексту, система раннего выявления, институциональная поддержка.

Следует отметить, что программа, даже методически безупречная, сталкивается с системными препятствиями при внедрении в российских школах.

Первый барьер — дефицит квалифицированных специалистов. По данным Минпросвещения, на 2024 год средняя нагрузка школьного психолога в регионах составляет 800–1200 учащихся, тогда как нормативно рекомендованная — не более 500. В малых городах и сельской местности ситуация ещё драматичнее: одна ставка психолога на несколько школ, отсутствие возможности для супервизии и повышения квалификации. Ведение группы для подростков суицидального риска требует специальной подготовки, которой не дают в рамках базового психологического образования [5].

Второй барьер — стигматизация психологической помощи. Несмотря на постепенные изменения в общественном сознании, участие в «программе для суицидников» воспринимается многими родителями и самими подростками как клеймо. Здесь помогает ребрендинг: программу представляют как тренинг эмоционального интеллекта, курс развития коммуникативных навыков, подчёркивая её развивающий, а не коррекционный характер.

Третий барьер, пожалуй, самый серьёзный — культурные установки на подавление эмоций, особенно у мальчиков. Российская модель мужественности всё ещё включает табу на открытое выражение уязвимости, грусти, страха. Мальчики-подростки склонны воспринимать разговоры о чувствах как «девчачью ерунду», демонстрировать показное равнодушие или агрессивное сопротивление. Программа эффективно работает с этим сопротивлением через использование «мужских» метафор (эмоциональный интеллект как «апгрейд операционной системы», управление эмоциями как «тюнинг под высокие нагрузки»), включение физических упражнений, работы с телом, спортивных метафор [3].

Четвёртый барьер — отсутствие системы раннего выявления. Программа наиболее эффективна при профилактическом применении, до манифестации суицидального кризиса. Однако в школах зачастую нет работающих протоколов скрининга, педагоги не обучены распознавать признаки суицидального риска, боятся «сделать хуже» и предпочитают не замечать тревожные сигналы. В результате подростки попадают в поле зрения специалистов уже после попытки суицида, когда требуется не профилактика, а интенсивное кризисное вмешательство [1].

Институциональные барьеры дополняются социально-экономическими. Подростки из неблагополучных семей — группа максимального риска — часто просто недоступны для систематической работы: хаотичный режим дня, отсутствие контроля со стороны родителей, миграция между школами и регионами. Программа предполагает регулярное посещение, выполнение домашних заданий, минимальный уровень рефлексии и мотивации. Для части подростков эти условия недостижимы в силу жизненной ситуации [6].

Литература:

1. Быкова В. И., Полухина Ю. П., Львова Е. А., Фуфаева Е. В., Валиуллина С. А. К вопросу о суицидальном поведении подростков — реалии скоропомощного стационара // Консультативная психология и психотерапия. — 2023. — Т. 31, № 2. — С. 68–83. — URL: https://doi.org/10.17759/cpp.2023310203 (дата обращения: 07.05.2026).
2. Болеев Т. К, Аманбаева А. М., Топанова Г. Т. Влияние эмоционального интеллекта на суицидальное поведение подростков // Вестник КазНПУ имени Абая. Серия: Психология. — 2022 — № 71 (2).
3. Польская Н. А. Эмоциональная дисрегуляция в структуре самоповреждающего поведения // Консультативная психология и психотерапия. — 2018. — Т. 26, № 4. — С. 65–82.
4. Уманская Е., Шерстнева К. Особенности саморегуляции подростков с разным уровнем эмоционального интеллекта // Вестник психологии и педагогики Алтайского государственного университета. — 2021. — Т. 3, № 3. — С. 112–120. — URL: https://bppasu.ru/article/view/10349 (дата обращения: 07.05.2026).
5. Соколова Е. Т., Чечельницкая Е. П. Психология нарциссизма. — Москва : УМК «Психология», 2021. — 89 с.
6. Баринова, Е. С. Личностные ресурсы как факторы нивелирования рисков суицидального поведения обучающихся / Е. С. Баринова, Н. Н. Васягина, Е. Н. Григорян // Современный учитель — взгляд в будущее : Сборник научных статей международного научно-образовательного форума, Екатеринбург, 17–18 ноября 2022 года. — Екатеринбург, 2022. — С. 280–283. — DOI 10.26170/ST2022t1-89. — EDN JOWCIU.