Стремительный рост и прогрессивное развитие цифровых технологий, повсеместная цифровая трансформация привычных «аналоговых» сфер общественных отношений с каждым днем все больше стирает разницу между реальным и виртуальным, правдой и вымыслом, истинным и ложным, Привычные нам атомы как единицы реального мира заменяются битами, возникновение виртуального цифрового имущества подрывает концепцию res corporales (телесные вещи) и res incorporales (бестелесные вещи) римского частного права, публичная и частная сферы переопределяются. Меняется парадигма государственно-правового развития, наблюдаются тенденции преобразования правового ландшафта.

Возможность сохранения традиционного «бесцифрового», или «аналогового», образа жизни не означает отказа человека от современных цифровых технологий и механизмов, оно предоставляет человеку право выбора использовать или отказаться от их использования. Скорее следует отметить недопустимость применения мер принуждения к использованию гражданами информационно-коммуникационных технологий, не оставляя им права выбора. В частности, речь идет о недопустимости государственного принуждения к цифровизации. С. С. Алексеев характеризовал государственное принуждение как выраженное в праве внешнее воздействие на поведение, основанное на организованной силе государства, на наличии у него вещественных орудий власти, направленных на внешнее безусловное (непреложное) утверждение государственной воли [1, c. 106]. Государство должно гарантировать предоставление обладателям субъективных прав возможности осуществления правомочий в цифровой среде, гарантировать их реализацию, но ни в коем случае не принуждать к использованию цифровых технологий, превращая их в обязательное условие для участия в общественной жизни.

Примером практически принудительного использования цифровых достижений является банковская сфера. Согласно данным статистики, приведенной Ассоциацией ФинТех, 95 % российских финансовых компаний уже внедрили технологии искусственного интеллекта в основные процессы [2]. Искусственный интеллект используется для оценки кредитоспособности заемщиков. Так, по словам топ-менеджера Кирилла Царева, 99 % всех решений по кредитам в Сбербанке по умолчанию принимает именно искусственный интеллект без запроса дополнительных данных [3]. Полагаем, что принятие системами искусственного интеллекта решений, от которых будет зависеть возникновение прав и обязанностей граждан, либо иным образом затрагивающих права и интересы граждан, должно осуществляться только в случае получения информированного письменного согласия лица и предоставления ему возможности возразить против обработки его заявления автоматизированными системами. Без такого согласия получается, что клиент пусть и в «добровольно-принудительном» порядке, но все-таки понуждается к исполнению обязанностей по представлению банку документов для обработки автоматизированной системой.

Еще одним примером принудительного использования цифровых достижений в банковской сфере будет применение виртуальных ассистентов (чат-ботов), которых иногда сложно отличить от реального человека. При этом право выбора клиенту общаться или нет с виртуальным помощником зачастую не предоставлено, или же предоставлено только после неоднократно высказанного требования соединить с оператором. Необходимо отметить позитивные изменения в этом направлении. Так, с 1 февраля 2024 года в Федеральный закон от 03.07.2016 № 230-ФЗ «О защите прав и законных интересов физических лиц при осуществлении деятельности по возврату просроченной задолженности и о внесении изменений в Федеральный закон «О микрофинансовой деятельности и микрофинансовых организациях» внесена норма, обязывающая кредитора или представителя кредитора при осуществлении взаимодействия с должником с использованием искусственного интеллекта (автоматизированного интеллектуального агента) сообщать об этом и обеспечить возможность продолжить такое взаимодействие с физическим лицом [4]. Однако, по умолчанию, право выбора способа непосредственного взаимодействия с должником (личные встречи, телефонные переговоры, автоматизированный интеллектуальный агент) определяет кредитор.

В настоящее время одной из форм реализации права на бесцифровую среду является закрепленное в законодательстве Франции, Италии, Испании, Бельгии и Португалии право дистанционных работников «быть не в сети» (Right to disconnect), позволяющее сотрудникам организаций отключаться от работы в обычное нерабочее время, чтобы им не приходилось отвечать на электронные письма, телефонные звонки или другие сообщения, связанные с работой. Однако, по нашему мнению, право человека на бесцифровую среду по содержанию намного шире, чем новый гибридный элемент права работника на отдых  право «быть не в сети».

С одной стороны, право на бесцифровую среду можно рассматривать через призму возможного средства защиты права на неприкосновенность частной жизни посредством осуществления самостоятельного контроля за сбором и распространением информации о себе и своей частной жизни и возможностью запрета осуществления таких действий. С другой стороны, это право можно рассматривать как средство сохранения императива человекоразмерности, защиту от необходимости осуществления гибридной формы существования, характеризующейся «сращением» человека и технологий, подменой в субъектном составе правооотношений реального человека «цифровой личностью», позволяя людям проживать свою жизнь без необходимости быть подключенными к цифровой среде, без ухудшения его положения по сравнению с другими потребителями коммерческих и государственных услуг. Как подчеркивает А. И. Овчинников, ««электронный двойник» физического лица не должен стать отправной точкой в построении цифровой системы государственного управления» [5, c. 19].

Полагаем, что право на бесцифровую среду представляет собой сложный по составу и объемный по содержанию правовой инструмент, состоящий из ряда субъективных правомочий, каждое из которых требует обеспечения надлежащей правовой охраны и установления гарантированных законом способов зашиты. Еще раз обратим внимание, что право на сохранение традиционного образа жизни обусловлено необходимостью установления запрета на принуждение к цифровизации на государственном уровне.

Так, одним из составляющих права на бесцифровую среду является возможность сохранения традиционной формы взаимодействия человека и государства, предоставление лицу выбора, права отказаться от включения в процесс «оцифровывания» традиционных функций государства, государственных услуг и т. д. В частности, посредством закрепления за гражданином права на получение результатов государственных и муниципальных услуг в бумажной, а не электронной форме. Так, пункт 2 ст. 7.4. Федерального закона от 27.07.2010 № 210-ФЗ (ред. от 31.07.2025) «Об организации предоставления государственных и муниципальных услуг» прямо закрепляет, что «результат предоставления государственной или муниципальной услуги не оформляется в форме документа на бумажном носителе, если иное не установлено нормативными правовыми актами, регулирующими порядок предоставления такой услуги» [6], тем самым предусматривается только электронный вариант получения результата. При этом, согласно данным статистики, приведенной ВЦИОМ, в 2023 году только 88 % россиян в результате опроса продемонстрировали свою информированность о переводе социально значимых госуслуг в электронную форму [7]. По мере прогрессирования тенденции к становлению системы дистанционного электронного голосования в отсутствие законодательно закрепленного права на бесцифровой образ жизни рискуют привести к тому, что традиционные формы участия граждан в управлении государством (выборы и референдум) будут носить имитационный характер (в связи с возможностью манипулирования результатами выборов, неравным доступом к цифровым технологиям определенных групп населения, проблемами обеспечения надлежащей идентификации избирателей и т. д.).

Элементы принуждения к цифровизации наблюдаются и в сфере образования. Так, согласно Приказу Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций РФ от 18.11.2020 № 600 «Об утверждении методик расчета целевых показателей национальной цели развития Российской Федерации «Цифровая трансформация»» (с изменениями и дополнениями), доля учащихся, по которым осуществляется ведение цифрового профиля, к 2030 году должна достичь 100 %-го показателя. Кроме того, Закон об образовании в ч. 2 ст. 17 предусматривает три формы обучения, а обучение с использованием информационно-телекоммуникационных сетей называется образовательной технологией, следовательно, нет законодательного запрета на повсеместный переход образовательных организаций на дистанционный вариант обучения. Равно как и нет закрепленной на уровне закона нормы, гарантирующей гражданам Российской Федерации сохранение возможности получения образования в традиционной форме.

Кроме вышеназванного, полагаем, что одним из составляющих права на бесцифровую среду является право «быть в одиночестве», или «право на уединение», которое предоставляет физическому лицу приватное пространство, возможность выбора совершать или не совершать действия, исходя из уверенности в том, что за ним никто не наблюдает и не подслушивает. Как подчеркивает Л. В. Чеснокова, «приватное пространство и уединение нужно человеку не для того, чтобы скрывать что-то постыдное, а чтобы иметь возможность думать, чувствовать и вести себя свободно, не подстраиваясь под ожидания окружающих» [8, c. 451]. В условиях развития технологий биометрической идентификации личности с помощью систем искусственного интеллекта, предоставляющей возможность постоянного наблюдения за каждым человеком, существует очевидная угроза самой концепции конфиденциальности. При этом сбор сведений о человеке может осуществляться и пассивно, т. е. без его разрешения. Примеров пассивного сбора данных предостаточно. В настоящее время люди, имеющие мобильные телефоны, постоянно предоставляют данные о геолокации с включенными настройками GPS или без них, при загрузке фото и видеоизображений в социальные сети, сами того не желая, мы передаем огромный массив метаданных (данных о данных) и т. д. Кроме того, «в половине случаев системы распознания лиц используются для обеспечения безопасности на улицах (при этом систему интегрируют в городскую систему видеонаблюдения), также системы используются в школах и вузах, в том числе для контроля входа в учебные заведения»1. Как подчеркивает Арон Брантли, за 20 лет то, что когда-то было правом человека, «превратилось в привилегию, потому что для обеспечения права человека на неприкосновенность частной жизни необходимо исключить себя из современной социальной и экономической инфраструктуры» [8].

В основе права человека на бесцифровую среду лежит принцип свободной личности, предоставляющий человеку право на выбор среды взаимодействия (цифровой или в офлайн-формате) как друг с другом, так и с представителями услуг, в том числе и государственных. Человек, лишенный такого права выбора, рискует утратить себя как личность, превратиться в «существо, лишенное свободы избрания, свободы отпадения» [10, c. 37]. В современном правовом и социально-философском контексте право на доступ к сети Интернет утрачивает исключительно инструментальный характер: подключение к цифровой среде становится актом, преобразующим саму структуру человеческого бытия, превращая ее в гибридную. С этого момента существование индивида в аналоговой реальности неразрывно взаимосвязано с его присутствием в цифровом пространстве, образуя единую онтологическую плоскость. Цифровая организация деятельности систем государственного управления, основанная на расширенном и интегрированном внедрении информационных технологий при выполнении функций и предоставлении услуг, с одной стороны, упрощает доступ пользователя, а с другой, влечет за собой и усугубляет уже существующее цифровое неравенство, увеличивает цифровой разрыв. Среди причин, способствующих увеличению цифрового разрыва в России, можно выделить: причины технического и финансового характера, выражающееся в обеспеченности граждан информационно-коммуникационными технологиями; причины социального характера, выражающиеся в невозможности/затруднениях в использовании информационно-коммуникационных технологий гражданами, связанных с недостаточной цифровой грамотностью населения, незнанием пользователями информационно-коммуникационных технологий языка, на котором предоставляется информация; причины личного характера, являющиеся наиболее сложно преодолимыми. Молодые, образованные люди, как правило, обладают большим количеством цифровых навыков, чем пожилые, менее «цифрообразованные».

Сегодня технологии настолько вплетаются в основное право, «что становятся одним из его составных элементов» [11, c. 56]. Однако следует помнить, что это всего лишь технологии, а, следовательно, мы имеем возможность осуществлять контроль над ее распространением и интеграцией, упреждать негативное влияние на систему прав человека, что позволит сохранить все позитивные аспекты использования информационно-коммуникационных технологий. И нельзя не согласиться с мнением А. И. Овчинникова, что «сегодня перед правоведами стоит задача защитить человечество от поглощения технократической парадигмой цифровой цивилизации» [12, c. 94]. Обеспечение и гарантированность на государственном уровне права человека на бесцифровую среду как базового права человека позволит достичь гармонии и обеспечить баланс между сохранением публичного порядка и личной свободой.

Следует помнить, что именно уровень защищенности прав человека позволяет нам говорить об уровне демократического развития государства. Именно права человека служат «средством контроля над властными структурами, ограничителем всевластия государства, вседозволенности и произвола» [13, c. 28].

Возможность выбора бесцифрового «старорежимного», традиционного образа жизни должна быть представлена в первую очередь экспертизой принимаемых законопроектов и подзаконных нормативных правовых актов на предмет оценки рисков причинения вреда существующим правам человека, обеспечения равного доступа к реализации естественных прав и свобод человека для всех категорий граждан, получения юридических гарантий того, что отказ от цифровой формы не приведет к ухудшению их положения по сравнению с другими потребителями коммерческих и государственных услуг.

Таким образом, анализ того, как обеспечить право человека на бесцифровую среду в условиях совершенствования информационных технологий, является важнейшим первым шагом к защите цифровых прав человека. Как справедливо отмечается, сегодня «государство получает вызов — готово ли оно предоставлять гражданину не только услуги, но и новые права. И это, пожалуй, одно из важнейших изменений в концепции государственности в цифровую эпоху — грядущий пересмотр концепции прав человека» [14].

Литература:

1. Алексеев С. С. Социальная ценность права в социалистическом обществе. М.: Юридическая литература, 1971.
2. Исследование Ассоциации ФинТех. «Применение технологий искусственного интеллекта на финансовом рынке» URL: https://www.fintechru.org/press-center/issledovaniya/issledovanie-aft-primenenie-tekhnologiy-iskusstvennogo-intellekta-na-finansovom-rynke-rasshirennaya/ (дата обращения: 30.03.2026).
3. Кирилл Царев: «99 % решений по кредитам в Сбере принимает искусственный интеллект. URL: https://plus.rbc.ru/news/638ceb2a7a8aa97b488a6194 (дата обращения: 29.03.2026).
4. Федеральный закон от 03.07.2016 № 230-ФЗ «О защите прав и законных интересов физических лиц при осуществлении деятельности по возврату просроченной задолженности и о внесении изменений в Федеральный закон «О микрофинансовой деятельности и микрофинансовых организациях»». URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_200497 (дата обращения: 25.03.2026).
5. Овчинников А. И. Безопасность личности и государства в цифровую эпоху: политико- правовой аспект // Журнал российского права. 2020. № 6.
6. Федеральный закон от 27.07.2010 № 210-ФЗ (ред. от 31.07.2025) «Об организации предоставления государственных и муниципальных услуг». URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_103023 (дата обращения: 30.03.2026).
7. Национальные проекты — 2022: цифровая экономика. URL: https://wciom.ru/analytical-reviews/analiticheskii-obzor/nacionalnye-proekty-2022-cifrovaja-ehkonomika (дата обращения: 30.03.2026)
8. Чеснокова Л. В. Право на уединение как условие оформления опыта приватности // Идеи и идеалы. 2020. Т. 12, № 2–2.
9. Brantly A. Utopia Lost — Human Rights in a Digital World // Applied Cybersecurity & Internet Governance. 2022. Vol. 1, No. 1. URL: https://www.acigjournal.com/pdf-184290–105048?filename=105048.pdf (дата обращения: 30.03.2026).
10. Бердяев Н. А. Философия свободы. М.: Издательство Юрайт, 2023.
11. Талапина Э. В., Антопольский А. А., Монахов В. Н. Права человека в эпоху интернета: публично-правовой аспект. М.: Общество с ограниченной ответственностью «Проспект», 2023.
12. Овчинников А. И. Права человека в условиях цифровой трансформации общества и государства // Вестник юридического факультета Южного федерального университета. — 2021. — Т. 8, № 4.
13. Трансформация прав человека в современном мире / отв. ред. А. Н. Савенков. М.: Норма, 2018.
14. Право цифровой среды: монография / под ред. Т. П. Подшивалова, Е. В. Титовой, Е. А. Громовой. М.: Проспект, 2022.