Цифровизация гражданского оборота привела к тому, что значительная часть юридически значимых коммуникаций переместилась в электронную среду. Договоры согласуются в WhatsApp и Telegram, претензии направляются по электронной почте, факты нарушения прав фиксируются скриншотами. Однако процессуальное законодательство не успевает за этой реальностью: в гражданском процессуальном кодексе Российской Федерации (далее по тексту — ГПК РФ) и арбитражном процессуальном кодексе Российской Федерации (далее по тексту — АПК РФ) до сих пор отсутствует понятие «электронное доказательство», а суды вынуждены оценивать цифровые материалы по правилам, созданным для бумажных документов.

Настоящая работа исходит из гипотезы, согласно которой проблема допустимости электронных доказательств в гражданском и арбитражном процессе не сводится к формальному вопросу о том, к какому виду доказательств их следует относить. Гораздо важнее то, что традиционная триада свойств доказательства — относимость, допустимость и достоверность — в условиях цифровой среды приобретает принципиально иное звучание: грань между допустимостью и достоверностью становится подвижной, а подчас и вовсе размывается.

Формально российский законодатель не выделяет электронные доказательства в самостоятельный вид. Статья 71 ГПК РФ относит к письменным доказательствам документы и материалы, выполненные в форме цифровой записи, в том числе полученные через интернет. Аналогичный подход закреплён в части 3 статьи 75 АПК РФ, где прямо говорится о документах, полученных посредством сети Интернет. Казалось бы, ответ на вопрос о допустимости предрешён: если информация получена через интернет и представлена в бумажной или электронной форме, она подпадает под категорию письменных доказательств.

Однако за этой внешней простотой скрывается серьёзная теоретическая проблема. В доктрине отсутствует единство даже по вопросу о том, являются ли электронные доказательства самостоятельным видом средств доказывания или лишь «электронной начинкой» классических письменных доказательств. Консервативная позиция, которую разделяют, в частности, А. П. Вершинин и С. П. Ворожбит, состоит в том, что электронный документ следует рассматривать как разновидность письменного доказательства, поскольку использование технических средств для его прочтения не меняет его правовой природы [2, с. 96; 3, с. 14]. Альтернативный взгляд, напротив, настаивает на особом месте электронных доказательств в системе средств доказывания, указывая на специфику их формирования, хранения и восприятия [4, с. 1078; 8, с. 206].

Письменное доказательство в классическом понимании предполагает наличие автора, подписи, даты и относительно устойчивой материальной формы. Электронное сообщение, напротив, легко тиражируется без потери качества, его материальный носитель отделим от содержания, а идентификация автора требует дополнительных усилий, подчас выходящих за пределы обычных процессуальных процедур. Именно поэтому механическое распространение правил о письменных доказательствах на цифровые объекты порождает эффект, который можно назвать «квалификационным разрывом»: суд формально оценивает электронный документ по правилам, предназначенным для документа бумажного, но фактически сталкивается с необходимостью решать задачи, для которых эти правила не приспособлены [6, с. 57].

Суть этого разрыва состоит в следующем. Процессуальный закон формально относит электронные объекты к письменным доказательствам и тем самым как бы автоматически распространяет на них режим допустимости, установленный для документов. Но допустимость в классическом понимании отвечает на вопрос о том, может ли данный вид средства доказывания в принципе использоваться в процессе, и не проверяет, соответствует ли содержание носителя действительности. Для бумажного документа с подписью и печатью такое разделение работало: формальные реквизиты создавали презумпцию того, что содержание исходит от указанного лица. Электронный объект такой презумпции не создаёт. Скриншот не имеет подписи, мессенджер не подтверждает личность отправителя, а метаданные, которые могли бы это подтвердить, находятся вне пределов видимого изображения. В результате суд, формально допустив доказательство по правилам о письменных доказательствах, фактически оказывается вынужден тут же проверять его достоверность — то есть решать задачу, для которой режим допустимости не предназначен. Именно в этом и заключается «разрыв»: квалификация объекта как письменного доказательства не создаёт того минимального уровня доверия к его содержанию, который для бумажного документа создавали формальные реквизиты. Суды, не имея процессуального инструмента для преодоления этого разрыва, начинают использовать категорию допустимости там, где, по существу, речь идёт о достоверности, — и наоборот.

Пленум Верховного Суда РФ в пункте 55 Постановления от 23 апреля 2019 г. № 10 попытался снять остроту проблемы, указав, что допустимыми доказательствами являются в том числе сделанные и заверенные лицами, участвующими в деле, распечатки материалов, размещённых в интернете (скриншот), с указанием адреса интернет-страницы, с которой сделана распечатка, а также точного времени её получения [1]. Это разъяснение сыграло двойственную роль. С одной стороны, оно легитимировало скриншот как процессуальное средство, с другой — создало иллюзию, будто соблюдение нескольких формальных реквизитов автоматически гарантирует допустимость. Практика показала, что это не так, как отмечают исследователи, данное положение имеет лишь косвенное отношение к электронной переписке как доказательству и не решает проблему её достоверности в полном объёме [7].

Скриншот — наиболее распространённый, но и наиболее уязвимый вид электронного доказательства. Его главное достоинство одновременно является и главным недостатком: это статичное изображение, которое фиксирует лишь визуальную проекцию цифрового объекта в конкретный момент времени. Всё, что находится за пределами кадра, — контекст, история сообщений, метаданные, сведения об устройстве — остаётся за рамками доказательства. Более того, скриншот принципиально редактируем: современные графические редакторы позволяют изменить содержание изображения без видимых следов вмешательства [7, с. 5].

В доктрине высказывается мнение, что скриншот переписки следует относить к письменным доказательствам в соответствии с частью 1 статьи 75 АПК РФ, и эта позиция находит поддержку у ряда авторов. Однако определение места электронной переписки в системе доказательств, как подчёркивается в литературе, «не снимает вопрос обеспечения допустимости, относимости и достоверности такого доказательства». Проблема представления электронного документа в качестве доказательства в гражданском и арбитражном процессе специально исследовалась В. В. Захаренко, который указывал на несовершенство процессуальной формы и необходимость выработки дополнительных критериев оценки таких объектов [2, с. 5].

Судебная практика выработала два полярных подхода к оценке скриншотов. Первый, условно говоря, либеральный, исходит из того, что скриншот, заверенный участвующим в деле лицом, является допустимым доказательством, а его достоверность предполагается до тех пор, пока другая сторона не заявит о фальсификации в установленном порядке. В русле этого подхода Верховный Суд РФ указывал, что суду не следует отказывать в удовлетворении искового заявления лишь на том основании, что к нему приложены незаверенные скриншоты электронной переписки [9]. Логика здесь проста и прагматична: требование нотариального заверения каждого снимка экрана сделало бы судебную защиту в цифровых спорах экономически нецелесообразной.

Второй подход, который можно назвать строгим, акцентирует внимание на невозможности установить источник происхождения информации и авторство сообщений. Арбитражные суды неоднократно отмечали, что, если скриншоты сделаны без привлечения независимых специалистов, они не могут служить объективным средством доказывания, поскольку не исключается возможность их самостоятельного изготовления [10]. В судебных актах прямо указывается, что представленные распечатки (скриншоты) могут быть не признаны надлежащими доказательствами, если не подтверждена их подлинность.

Этот конфликт не является случайным. Он отражает фундаментальное противоречие между процессуальной экономией и требованием достоверности. Скриншот допустим тогда, когда он не вызывает сомнений, но именно сомнительность ситуации и порождает необходимость в доказательстве. Если стороны находятся в состоянии спора, предположение о добросовестности скриншота оказывается наивным; если же стороны добросовестны, необходимость в скриншоте как средстве доказывания часто отпадает вовсе. Практика балансирует между этими полюсами, и результат зависит не столько от нормы, сколько от усмотрения конкретного суда.

Если скриншот ставит вопрос о подлинности изображения, то переписка в мессенджере ставит вопрос о подлинности коммуникации. Само по себе наличие сообщений в WhatsApp или Telegram не свидетельствует о том, что они были отправлены именно тем лицом, которое указано в качестве контрагента. Мессенджеры идентифицируют пользователя по номеру телефона, но отображаемое имя контакта формируется на устройстве получателя и может быть изменено произвольно. Более того, номер телефона может быть зарегистрирован на третье лицо, а устройство — находиться в фактическом владении другого человека [8].

Судебная практика последовательно исходит из того, что переписка в мессенджере может быть признана допустимым доказательством только при условии надлежащей идентификации отправителя и получателя. Аналогичная позиция прослеживается и в гражданском процессе: использование переписки в мессенджерах может являться доказательством в суде при наличии возможности идентифицировать лицо, осуществлявшее переписку.

Это требование, внешне нейтральное, на деле превращается в серьёзный барьер. Сторона, представившая скриншоты, должна доказать не только то, что сообщения существовали, но и то, что они исходили от уполномоченного представителя контрагента и относились к спорным правоотношениям. Суды сопоставляют переписку с договором, платёжными документами, регистрационными данными и поведением сторон, и, если такого сопоставления сделать невозможно, доказательство теряет силу. Как отмечает Н. В. Самсонов, закреплённые в процессуальном законодательстве нормы недостаточно полно регулируют весь комплекс отношений, связанных с электронным доказыванием, что порождает неопределённость в оценке допустимости таких доказательств [8, с. 46].

Здесь возникает тонкий процессуальный нюанс, который редко артикулируется в литературе, но имеет принципиальное значение. Требование идентификации участника переписки по своей природе является требованием достоверности, а не допустимости. Однако суды, отказывая в приобщении скриншотов мессенджера, нередко формулируют свои выводы именно в терминах недопустимости доказательства [8, с. 47]. Это смешение категорий имеет практические последствия: оно затрудняет проверку судебного акта вышестоящей инстанцией, поскольку не позволяет однозначно определить, была ли допущена ошибка в применении норм о допустимости или речь идёт об оценке доказательств по внутреннему убеждению.

Наиболее надёжным, хотя и не единственно возможным, способом легитимации электронной переписки остаётся нотариальный протокол осмотра. Статья 103 Основ законодательства о нотариате предусматривает, что обеспечение информации, переданной с помощью интернета, осуществляется путём её осмотра и фиксации в протоколе, в котором нотариус указывает обнаруженные при осмотре обстоятельства. Нотариально удостоверенные доказательства, в отличие от обычных снимков экрана, обладают повышенной доказательственной силой: заявителю не нужно дополнительно подтверждать подлинность зафиксированной информации.

Однако у нотариального пути есть несколько ограничений, которые редко учитываются в дискуссии о допустимости. Во-первых, нотариус подтверждает факт и содержание переписки на определённую дату, но не подтверждает ни авторство сообщений, ни их правовое значение для конкретных правоотношений. Как справедливо отмечается в аналитических материалах, нотариальное заверение переписки «фиксирует лишь содержание и факт её наличия, но не подтверждает подлинность и неизменность цифровых сообщений, а нотариус не обладает техническими средствами для анализа цифровых следов переписки». Во-вторых, нотариальный осмотр — процедура платная и не всегда доступная оперативно, особенно когда речь идёт о спорах с небольшими суммами или о ситуациях, требующих немедленной фиксации исчезающих цифровых следов. В-третьих, нотариус фиксирует то, что ему показывают; если устройство содержит модифицированную версию приложения или поддельные данные, нотариальный протокол лишь придаст этим данным видимость достоверности.

Поэтому нотариальное заверение следует рассматривать не как универсальное решение проблемы допустимости, а как один из инструментов, целесообразность которого определяется характером спора, поведением процессуального оппонента и ценой возможной ошибки. В спорах, где переписка является вспомогательным доказательством, подтверждающим основной документ, нотариальный протокол может быть избыточным. В спорах, где переписка выступает единственным носителем информации о ключевых условиях сделки, отказ от нотариальной фиксации создаёт риск того, что суд сочтёт доказательство недостаточно достоверным, даже если формально оно будет признано допустимым. Показательно, что в одном из дел суд, столкнувшись с заявлением о фальсификации нотариально заверенных скриншотов, назначил компьютерно-техническую экспертизу, которая позволила исследовать метаданные и следы изменения текста — то есть инструмент, выходящий за пределы компетенции нотариуса.

Проведённый анализ позволяет утверждать, что допустимость электронного доказательства в гражданском и арбитражном процессе не является одномоментным формальным свойством, которое либо присутствует, либо отсутствует. Скорее, речь идёт о совокупности условий, каждое из которых смещает оценку суда в ту или иную сторону. К таким условиям относятся: во-первых, наличие в доказательстве идентифицирующих реквизитов (URL, дата и время получения для скриншота; сведения об устройстве и владельце аккаунта для мессенджера); во-вторых, возможность проверки источника происхождения информации независимыми средствами; в-третьих, соответствие формы представления доказательства требованиям процессуального закона, хотя эта форма в отношении электронных объектов остаётся недостаточно определённой; в-четвёртых, отсутствие обоснованных сомнений в неизменности содержания доказательства с момента его создания.

В литературе предлагается и более радикальный путь: дополнить статью 64 АПК РФ указанием на электронные доказательства как самостоятельный вид, а в статью 75 АПК РФ ввести специальные пункты, регламентирующие их представление и оценку. Независимо от того, будет ли воспринят этот законодательный подход, ясно одно: действующая модель, при которой электронные объекты механически распределяются по традиционным видам доказательств, не обеспечивает достаточной определённости. Ни один из существующих критериев не является абсолютным. Скриншот с полным URL и точным временем может быть подделан; нотариальный протокол может удостоверять переписку, не имеющую отношения к делу; переписка с идентифицированным номером телефона может вестись лицом, не обладающим полномочиями. Именно поэтому судебная практика движется не к ужесточению формальных требований, а к усилению требований к достоверности, что внешне выглядит как ужесточение допустимости, но по существу является сдвигом в распределении бремени доказывания.

Электронные доказательства в гражданском и арбитражном процессе находятся в состоянии, которое можно охарактеризовать как институциональную неопределённость. Законодатель признал их письменными доказательствами, но не создал процессуального механизма, учитывающего их нематериальную природу. Верховный Суд предложил ориентир в виде скриншота с URL и временем, но этот ориентир оказался слишком грубым для многообразия цифровых объектов [1; 8]. Практика выработала несколько подходов, которые сосуществуют, не будучи приведёнными к общему знаменателю.

В этих условиях важно избежать двух крайностей. Первая — некритическое доверие к формальным реквизитам, создающее иллюзию, будто заверенный скриншот решает все проблемы. Вторая — гипертрофированный скептицизм, требующий нотариального удостоверения каждого цифрового следа и тем самым делающий судебную защиту в цифровых спорах недоступной для большинства участников оборота. Реалистичный подход состоит в признании того, что допустимость электронного доказательства — это не бинарная характеристика, а результат оценки совокупности обстоятельств, включая поведение сторон, характер спора и доступность альтернативных средств доказывания. Именно в этом направлении, как представляется, и будет развиваться практика в ближайшие годы.

Литература:

1. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 23 апреля 2019 г. № 10 «О применении части четвёртой Гражданского кодекса Российской Федерации».
2. Вершинин А. П. Электронный документ: правовая форма и доказательство в суде: учебно-практическое пособие. — М.: Городец, 2000. — 247 с.
3. Ворожбит С. П. Электронные средства доказывания в гражданском и арбитражном процессе: автореф. дис. … канд. юрид. наук. — СПб., — 2011.
4. Дёмин А. А. Особенности правового регулирования электронных доказательств в гражданском, арбитражном, административном процессах // Вопросы российской юстиции. 2019. С. 1076–1084.
5. Бегичев А. В. Электронные доказательства и способы их фиксации нотариусом // Нотариус. — 2014. — № 5. — С. 3–9
6. Зарубина М. Н., Павлов А. А. О процессуальных реалиях и потенциальных возможностях использования электронных доказательств в цивилистическом процессе // Вестник гражданского процесса. — 2019. — Т. 9, № 1. — С. 205–222.
7. Захаренко В. В. Проблема представления электронного документа в качестве доказательства в гражданском и арбитражном процессах // Вестник науки и образования. — 2018. — Т. 2, № 7 (43). — С. 56–61.
8. Самсонов Н. В. Некоторые вопросы оценки электронных доказательств в цивилистическом процессе // Вестник гражданского процесса. — 2019. — Т. 9, № 2.
9. Определение Верховного Суда РФ от 07.02.2023 по делу № 5-КГ22–144-К2 // URL: https://legalacts.ru/sud/opredelenie-sudebnoi-kollegii-po-grazhdanskim-delam-verkhovnogo-suda-rossiiskoi-federatsii-ot-07022023-n-5-kg22–144-k2/
10. Постановление АС Московского округа от 19.03.2024 по делу № А40–210000/2023//URL:https://www.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc&base=AMS&n=521192#fvrD1aVeZmLVZF0w