This article analyzes the institutional transformation of municipal oversight in the Russian Federation within the framework of Federal Law No. 248-FZ. It examines the shift from the traditional «inspection-based» model to a risk-oriented approach, which entails differentiating the oversight burden based on the risk category of the entities subject to control. The study argues that the prevailing trend is a shift in focus from a punitive, reactive logic toward the prevention of violations and targeted intervention.

Particular attention is paid to the proportionality of regulatory orders relative to the financial capabilities of municipalities, procedural safeguards for local self-government bodies, and the digitalization of oversight activities. The author highlights the role of pre-trial appeal mechanisms, the coordinating function of the prosecutor's office, and the prospects for expanding the range of public oversight participants. The conclusion is drawn that the criterion for the reform's effectiveness should be not the number of inspections and fines, but rather a tangible improvement in the quality of municipal governance and the sustainable development of territories.

Keywords: municipal control, risk-based approach, prevention of violations, digitalization of control, proportionality of intervention, public oversight, local self-government, control and supervisory activities.

«Местное управление представляет собой механизм, который, будучи относительно автономным (что выражается в выборности местных представительных органов, наличии у них своего исполнительного аппарата, института муниципальной собственности), функционирует под контролем центральных властей и интегрирован в государственный механизм, выполняя функции, имеющие общенациональное значение» [2, с. 88].

«Согласно воззрениям представителей саратовской школы административного права, государственный контроль, являясь специфической формой деятельности определенных государственных органов, состоит в системе действий по наблюдению и проверке процесса функционирования подведомственного объекта для устранения отклонений от установленных правил. При этом он включает в себя такие элементы, как:

1. проверка фактического исполнения закона, иного нормативного или индивидуального правового акта и других результатов деятельности подконтрольных объектов;
2. проверка путей и средств исполнения перечисленных актов;
3. принятие уполномоченными должностными лицами по результатам проведения контроля мер, направленных на приостановление или отмену незаконных или нецелесообразных актов управления, применение мер принудительного воздействия или, напротив, мер поощрения при выявлении позитивных результатов деятельности» [4, с. 25].

Основной вектор развития муниципального контроля в последние годы связан с экстраполяцией подходов Федерального закона № 248-ФЗ «О государственном контроле (надзоре) и муниципальном контроле в Российской Федерации» [6] на деятельность органов местного самоуправления. Центральное место в этом процессе занимает переход к риск-ориентированной модели, которая подразумевает выбор интенсивности проверок в зависимости от присвоенной объекту категории риска. Это означает отказ от «проверочной» модели, ориентированной на тотальный охват и фиксацию уже состоявшихся нарушений, в пользу селективной, аналитической модели, нацеленной на предотвращение потенциального вреда.

«Проверка как ранее доминирующая форма реагирования на совершенное нарушение уступает место аналитическому отбору объекта вмешательства и профилактике нарушений, при цифровой фиксации процедур и встроенной обратной связи. Имеет место сокращение общего числа проверок: если в 2022 г. их было 339,1 тыс., то в 2024 г. только 312 тыс., тогда как общее число контрольных мероприятий достигло 395,2 тыс. за счет расширения профилактических инструментов контроля» [1, с. 31].

Указанная динамика демонстрирует, что классические проверки перестают быть основной формой вмешательства, уступая место селективной архитектуре надзора. Контроль все больше переориентируется с наказаний и реакции на уже случившиеся нарушения на их предупреждение, адресное воздействие и достижение конкретных результатов в госуправлении.

Распределение объектов по шести категориям риска (от чрезвычайно высокого до низкого) с соответствующей периодичностью плановых проверок позволяет сконцентрировать ограниченные ресурсы контролирующих органов на наиболее проблемных направлениях, снижая административную нагрузку на добросовестных субъектов и муниципалитеты, демонстрирующие высокое качество управления. Вместе с тем, переход к данной модели требует не только формального присвоения категорий риска, но и выработки прозрачных и объективных критериев их определения, учитывающих географические особенности, численность населения, уровень бюджетной обеспеченности и иные факторы, влияющие на вероятность нарушений.

Параллельно со сменой модели контроля происходит институционализация профилактики как приоритетного направления контрольной деятельности. Законодательство закрепляет целый набор профилактических инструментов: информирование, обобщение практики, объявление предостережений, консультирование и профилактические визиты.

Кроме того, принципиальное значение для сохранения автономии местного самоуправления в новых условиях имеет введение принципа соразмерности вмешательства финансово-экономическим возможностям муниципалитета. Исторически одной из острых проблем являлась ситуация, когда контрольно-надзорные органы выдавали предписания, исполнение которых требовало значительных и незапланированных расходов местных бюджетов, порождая так называемые «нефинансируемые мандаты». Новое регулирование закрепляет механизмы, защищающие муниципалитеты от подобных ситуаций: контрольные органы обязаны учитывать бюджетный цикл, сроки закупочных процедур и объективную возможность исполнения предписания. Заслуживает поддержки инициатива о том, чтобы перед выдачей предписаний в обязательном порядке оценивалась нагрузка на муниципальный бюджет. Речь идет о ситуациях, когда выполнение требований влечет расходы, сопоставимые со значительной долей собственных доходов местного образования.

Существенной новацией является также усиление процессуальных гарантий для органов местного самоуправления как объектов контроля. Внедрение обязательной процедуры досудебного обжалования решений, действий (бездействия) контрольных органов создает дополнительный уровень защиты от произвольных и необоснованных вмешательств. Одновременно с этим усиливается роль прокуратуры как координационного центра, призванного предотвращать дублирование проверок и обеспечивать законность действий самих контролеров.

Контроль уходит в «цифровую среду»: это подтверждается запуском ГИС ТОР КНД [3], развитием Единого реестра контрольных мероприятий и электронного досудебного обжалования.

«Появление указанных цифровых сервисов обеспечивает простоту и удобство работы сотрудников контрольной (надзорной) деятельности, снижению административной нагрузки на аппарат власти, снижение неэффективных расходов, а также интеграцию государственных цифровых процессов» [5, с. 60].

Дискуссионным остается вопрос о расширении круга субъектов общественного контроля, в частности, включении в их число сельских старост, роль которых неуклонно возрастает в условиях реформы местного самоуправления. Также требует совершенствования правовой механизм защиты субъектов общественного контроля от противодействия со стороны должностных лиц, где предлагается введение административной ответственности за воспрепятствование их законной деятельности.

Таким образом, муниципальный контроль в современной России переживает глубокую институциональную трансформацию, обусловленную логикой формирования единой системы публичной власти. Отказ от «карательной» модели в пользу риск-ориентированного, профилактического и цифрового контроля, а также внедрение принципа соразмерности вмешательства, создают предпосылки для повышения эффективности муниципального управления. Однако для полной реализации потенциала реформы требуется дальнейшее совершенствование нормативной базы, формирование методического обеспечения оценки эффективности контроля, развитие институтов общественного участия и преодоление рисков формализации новых процедур. В конечном счете, критерием успешности преобразований должно стать не количество проверок и наложенных штрафов, а реальное улучшение качества среды жизнедеятельности населения и устойчивое развитие муниципальных образований.

Литература:

1. Астапенко П. Н. Муниципальный контроль как инструмент реализации принципа эффективности в единой системе публичной власти Российской Федерации // Закон и право, 2026. № 5. С. 31.
2. Колесников А. В. Муниципальное право Российской Федерации: учебник для бакалавров / под ред. доктора юридических наук, профессора А. В. Колесникова. Москва: Издательство «ДМК Пресс», 2025. С. 88.
3. Постановление Правительства РФ от 21.04.2018 № 482 «О государственной информационной системе «Типовое облачное решение по автоматизации контрольной (надзорной) деятельности» (в ред. от 10.05.2026) // URL: https://base.garant.ru/ 71930758/ (дата обращения: 12.08.2026)
4. Соколов А. Ю., Лакаев О. А. Правовая политика в сфере государственного контроля и надзора // Правовая политика и правовая жизнь. 2020. № 2. С. 25.
5. Стенькин Д. С. Реформа контрольной (надзорной) деятельности в Российской Федерации: опыт цифровизации // Legal Bulletin, 2024. Т. 9. № 1. С. 60.
6. Федеральный закон от 31.07.2020 № 248-ФЗ «О государственном контроле (надзоре) и муниципальном контроле в Российской Федерации» (в ред. От 17.04.2026) // Собрание законодательства РФ, 2020. № 31. Ст. 5007.