Направляющим вектором при избрании меры пресечения, можно считать ч. 1 ст. 99 УПК РФ, где законодатель пишет, что «При решении вопроса о необходимости избрания меры пресечения в отношении подозреваемого или обвиняемого в совершении преступления и определения ее вида при наличии оснований, предусмотренных статьей 97 настоящего Кодекса, должны учитываться также тяжесть преступления, его совершение с применением насилия либо с угрозой его применения, сведения о личности подозреваемого или обвиняемого, его возраст, состояние здоровья, семейное положение, род занятий и другие обстоятельства».

Данная статья устанавливает принцип индивидуализации и соразмерности процессуального принуждения.

Она создает двухуровневую систему проверки перед тем, как лишить человека свободы или ограничить его права до приговора суда:

1. Первый уровень ст. 97 УПК РФ: Наличие конкретных рисков.
2. Второй уровень ст. 99 УПК РФ: Оценка конкретной личности и обстоятельств дела для выбора пропорциональной меры.

Статья 99 УПК РФ — это фундаментальный правовой балансир. Она требует от правоприменителя видеть за статьей Уголовного кодекса конкретного человека и его жизненные обстоятельства.

Эффективность этой нормы напрямую зависит от строгости её соблюдения судами: когда суд детально взвешивает все указанные факторы, система уголовного правосудия становится более гуманной, справедливой и соответствующей конституционным стандартам.

При всем при этом, изучение мер пресечения, альтернативных заключению под стражу, вызывает большой интерес в качестве рассмотрения их специфики и необходимости преодоления устойчивых пробелов в целях реализации более эффективного надзора со стороны правоприменителя.

Применения отдельных групп альтернативных мер обусловлена обозначением через призму судебного и внесудебного решения их избрания и санкционирования.

Данный подход позволяет отграничить меры, применяемых непосредственно следователем или дознавателем в рамках их процессуальной самостоятельности:

– подписка о невыезде;

– личное поручительство;

– наблюдение командования воинской части;

– присмотр за несовершеннолетним подозреваемым или обвиняемым.

От мер, требующих обязательного судебного решения ввиду существенного ограничения конституционных прав личности:

– залог;

– запрет определенных действий;

– домашний арест;

– заключение под стражу.

Однако детальный анализ нормативно-правовой базы и юридической доктрины свидетельствует о том, что функционирование каждого из рассматриваемых мер сопряжено со характерным комплексом теоретико-практических сложностей и нормативно-структурных изъянов.

В контексте систематизации и дальнейшего описания проблематики будут рассмотрены некоторые проблемы, касающиеся теоретических и практических граней, сфере конституционных прав и свобод личности.

В связи с этим предметом исследования выступает анализ группы мер пресечения, альтернативных заключению под стражу, избрание которых относится к исключительной компетенции суда и характеризуется усиленным государственным контролем за поведением подозреваемого или обвиняемого.

Рассмотрение группы мер пресечения, альтернативных заключению под стражу и применяемых в судебном порядке, целесообразно начать с анализа одной из наиболее востребованных инструментов процессуального принуждения — запрет определенных действий.

Запрет определенных действий вызывает немало дискуссий в доктрине как относительно новая мера пресечения. С одной стороны, данный институт был введен в целях создания процессуального баланса и формирования плавного перехода от относительно мягких мер принуждения к более строгим. С другой стороны, по мнению некоторых авторов, запрет определенных действий имеет ряд проблем, которые законодатель до сих пор не устранил, в связи с чем, это усложняет деятельность властных субъектов уголовного процесса.

Среди таких являются И. П. Попова и О. Д. Вастьянова, которые в своей работе отобразили актуальные проблемы применения запрета определенных действий.

Первая проблема по мнению ученых, это то, что согласно фундаментальному правилу, сформулированному в ч. 1 ст. 97 УПК РФ, в отношении подозреваемого или обвиняемого может быть избрана только одна мера пресечения. В то же время институционализация запрета определенных действий ст. 105.1 УПК РФ существенно трансформировала эту концепцию: нормативные положения ч. 1.1 ст. 97 УПК РФ позволили возлагать отдельные запреты в качестве дополнительных обязанностей при избрании залога или домашнего ареста.

Законодатель впервые наделил меру пресечения двойственной правовой природой, допустив ее функционирование как в качестве самостоятельного института, так и в качестве факультативного элемента. Подобный подход породил очевидную внутреннюю нормотворческую коллизию между принципом единственности меры пресечения ч. 1 ст. 97 УПК РФ и законной возможностью их сочетанного применения.

Данное системное противоречие создает перед правоприменителем юридическую дилемму: с одной стороны, комбинирование нескольких процессуальных ограничений объективно повышает профилактическую эффективность меры, не связанной с лишением свободы; с другой — такое решение формально вменяется в нарушение ч. 1 ст. 97 УПК РФ, что сдерживает следственные и судебные органы от использования потенциала сочетанных мер.

От принципа «монолитности» и единственности избираемой меры законодатель переходит к концепции «модульного» конструирования правоограничений. Выявленная коллизия между декларативным запретом на совмещение мер и фактическим допущением их гибридизации применительно к запрету определенных действий свидетельствует о незавершенности реформы уголовно-процессуального принуждения.

Сохранение данного противоречия не только дестабилизирует правоприменительную практику, но и выступает латентным фактором необоснованного применения заключения под стражу, поскольку суды, сталкиваясь с нормативной неопределенностью «сочетанных» альтернативных мер, склонны выбирать наиболее понятный и радикальный путь изоляции обвиняемого.

Следующей проблемой, на которой заостряют внимание И. П. Попова и О. Д. Вастьянова о серьезности проблемы регламентации сроков запрета на выход из жилого помещения ч. 10 ст. 105.1 УПК РФ. Установленные предельные сроки этой меры от 12 до 36 месяцев в зависимости от тяжести преступления существенно превышают стандартные временные рамки расследования. В отличие от ч. 5 ст. 162 УПК РФ, запрашивающей критерий «особой сложности дела», ст. 105.1 УПК РФ подобных требований не содержит. Данный нормативный дисбаланс вступает в прямое противоречие с принципом разумного срока судопроизводства ст. 6.1 УПК РФ, фактически допускающим многолетнее ограничение прав граждан без должного процессуального обоснования [2].

Действующий порядок продления сроков запрета на покидание жилого помещения нуждается в существенной коррекции. Законодательный разрыв между правилами продления сроков следствия ст. 162 УПК РФ и сроков запрета определенных действий ст. 105.1 УПК РФ нивелирует гарантии защиты прав подозреваемого или обвиняемого от затяжного процессуального принуждения.

Анализом проблематики меры пресечения как запрет определённых действий занимался А. В. Шигуров, который также описал в своей работе вопросы, связанные с применением данной меры.

Ученый пишет, что закрытый и казуальный характер перечня запретов, закрепленного в ч. 6 ст. 105.1 УПК РФ, исключает возможность расширительного толкования, что существенно сужает правоприменительный потенциал рассматриваемой меры пресечения. В связи с этим перспективным вектором модернизации данного института выступает расширение перечня установленных законом ограничений. В частности, законодатель необоснованно оставил без внимания запрет на выезд за пределы определенной территории муниципального образования, населенного пункта или субъекта РФ. В условиях действующей правовой регламентации следователь и суд лишены возможности одновременно ограничить выход обвиняемого из жилого помещения в определенные часы и территориально локализовать его пребывание в границах конкретного района, что создает искусственный барьер для обеспечения надлежащего процессуального контроля [9].

Ограничивая правоприменителя рамками исключительно локальных запретов, УПК РФ оставляет вне правового регулирования необходимость территориального сдерживания обвиняемого. Законодательная фиксация территориальных рамок передвижения как самостоятельного вида запрета позволит преодолеть существующий нормативный вакуум, оптимизировав баланс между обеспечением интересов правосудия и сохранением конституционных прав обвиняемого на свободу передвижения.

Акцентируются внимание на запрет покидать в определенное время пределы жилого помещения также в работе Днепровской М. А. и Абрамитовой С. А.

Авторы утверждают, что действующая редакция ст. 105.1 УПК РФ не предусматривает обязательного получения согласия собственников или лиц, совместно проживающих с подозреваемым или обвиняемым, при установлении в отношении него запрета на выход из жилого помещения. Между тем, пренебрежение позицией сожителей может привести к существенному нарушению их прав и законных интересов, особенно в ситуациях затяжного межличностного конфликта, совершения преступления в отношении членов семьи или наличия у последних статуса свидетелей по делу. Представляется, что при решении вопроса об установлении данного запрета правоприменителю следует опираться на общие критерии оценки личности обвиняемого и тяжести содеянного. В целях обеспечения конституционных прав собственников жилья и безопасности лиц, проживающих совместно с обвиняемым, обоснованным видится дополнение ст. 105.1 УПК РФ требованием об обязательном предоставлении письменного согласия всех совершеннолетних лиц, зарегистрированных или фактически проживающих в данном помещении [1].

Нормативное регулирование запрета на выход из жилого помещения п. 1 ч. 6 ст. 105.1 УПК РФ содержит существенный пробел, выражающийся в игнорировании мнения третьих лиц, чьи права и законные интересы затрагиваются при реализации данного ограничения. Отсутствие процессуальной обязанности учитывать волеизъявление собственников и сожителей подозреваемого или обвиняемого не только нарушает их конституционные права на неприкосновенность жилища и собственность, но и создает прямые риски безопасности, если такие лица выступают потерпевшими или свидетелями по делу.

Проведенный анализ некоторых проблем запрета определенных действий позволяет перейти к ключевой имущественной мере пресечения в группе судебного механизма — залог .

Залог как мера пресечения является единственной мерой, содержащей в своей основе стимул экономического характера, которая позволяет обеспечить достижение целей уголовного судопроизводства без лишения или ограничения физической свободы подозреваемого или обвиняемого.

Вместе с этим в данном аспекте также есть пробелы и правовые неопределенности, препятствующие его превращению в реальную альтернативу содержанию под стражей.

Первостепенной проблемой в применении залога, по мнению К. С. Мустафиной, считается его размер.

В соответствии с нормами уголовно-процессуального законодательства определение размера залога относится к исключительной компетенции суда. При принятии данного решения судебный орган обязан учитывать:

– характер и степень общественной опасности совершенного преступления;

– данные о личности подозреваемого или обвиняемого;

– имущественное положение залогодателя.

Законодателем установлены дифференцированные минимальные пороги размера залога: не менее пятидесяти тысяч рублей по уголовным делам о преступлениях небольшой и средней тяжести и не менее пятисот тысяч рублей — по тяжким и особо тяжким преступлениям. Данный дифференцированный подход призван обеспечить соблюдение принципа соразмерности залоговой суммы характеру инкриминируемого деяния и степени процессуальной ответственности лица.

Как показывает практика, залог преимущественно применяется в отношении лиц, обвиняемых в тяжких и особо тяжких преступлениях, что свидетельствует о его финансовой недоступности для граждан с невысоким уровнем дохода. Это превращает залог в меру, реализуемую исключительно состоятельными участниками процесса.

Автор также делает замечание что размер залога зачастую не коррелирует с размером причиненного ущерба, что наиболее характерно для уголовных дел об экономических преступлениях т. к. нормативная неопределенность требований к личности залогодателя в ст. 106 УПК РФ порождает определенные грани правоприменения. С одной стороны, возможность внесения залога любым физическим или юридическим лицом способствует гуманизации процесса, обеспечивая доступ к данной мере пресечения для малоимущих категорий граждан за счет помощи третьих лиц. С другой стороны, законодательный вакуум в вопросе проверки личности залогодателя создает почву для злоупотреблений. При расследовании групповых преступлений или хищений в особо крупных размерах залогодателями нередко выступают лица, заинтересованные в исходе дела, для которых сумма залога не является эффективным сдерживающим фактором. В таких случаях залог утрачивает характер реального имущественного обеспечения надлежащего поведения обвиняемого [6].

Установленные минимальные размеры залога и их зависимость от категории преступления обусловливают преимущественную доступность данной меры для имущественно состоятельных лиц. При этом размер залога не всегда соответствует объему причиненного ущерба, особенно по делам об экономических преступлениях. Отсутствие четких требований к залогодателю также создает предпосылки для участия лиц, заинтересованных в исходе уголовного дела, вследствие чего залог в отдельных случаях утрачивает значение реального имущественного стимула к надлежащему поведению подозреваемого или обвиняемого.

О следующей проблеме говорит М. З. Султанов, где пробелом уголовно-процессуального законодательства выступает порядок информирования об отсутствии обременений на передаваемое имущество, предусмотренный ч. 4 ст. 106 УПК РФ. Законодательное закрепление права залогодателя ограничиваться лишь письменным заверением об отсутствии ограничений на предмет залога актуализирует проблему его добросовестности. В ситуациях, когда имущество уже является предметом иных залоговых обязательств, оно фактически утрачивает свою реальную ценность для обвиняемого. Вследствие этого выхолащивается сам превентивный механизм залога — экономическое стимулирование надлежащего поведения под угрозой финансовых потерь, что существенно затрудняет реализацию данного института в судебно-следственной практике [7].

Невозможно согласиться с автором т. к. подобное нормативное решение порождает глубокое противоречие между процессуальной формой и материально-правовой сущностью института залога. Когда в качестве обеспечения принимается имущество, уже имеющее обременения или находящееся в предшествующем залоге, разрушается базовый экономический фундамент превентивного воздействия. Обвиняемый, осознавая иллюзорность имущественной утраты при обращении взыскания на фактически «пустой» актив, утрачивает материальный стимул к законопослушному процессуальному поведению. В результате залог трансформируется из действенной меры пресечения в фиктивную процессуальную конструкцию, что предопределяет крайнюю осторожность судов при ее избрании.

Стоит также упомянуть, что одно из популярных умозаключений в процессуальной доктрине, который описала М. Д. Луканюк, а именно, что в ст. 106 УПК РФ отсутствует требование об установлении законности происхождения вносимых в залог денежных средств, что контрастирует со строгим порядком проверки правового статуса недвижимости и ценных бумаг. Отсутствие контроля за источником финансов создает условия, при которых залогом могут выступать преступные активы. Это лишает обвиняемого подлинного имущественного стимула соблюдать процессуальную дисциплину и обесценивает функциональное назначение залога как превентивной меры пресечения [5].

Требуя строгой документальной верификации прав на недвижимость и ценные бумаги, законодатель полностью оставляет без внимания легитимность происхождения денежных средств. Подобный пробел порождает серьезный правоприменительный парадокс: финансовый актив, выступающий главным средством обеспечения надлежащего поведения, принимается судом вне контекста его законности. В результате разрушается фундаментальный экономический фундамент института залога. Обвиняемый, вносящий средства, добытые преступным путем, изначально лишен психологической и материальной привязанности к данным активам; их утрата в случае обращения в доход государства не причиняет ему реального имущественного урона. Это превращает залог из строгого превентивного инструмента в фиктивную процессуальную гарантию, неспособную удержать лицо от деструктивного поведения и побега.

Перейдем к кульминации в системе альтернативных мер пресечения, являющейся абсолютным элементом правоограничительного механизма, которая является более строгой и предпоследней ступенью до заключения под стражу — домашний арест .

Домашний арест, как уже выше говорилось, представляет из себя полную изоляцию подозреваемого или обвиняемого в жилом помещении и последующим контролем его поведения.

Как и любая мера пресечения, данный институт обладает своими особенностями и недостатками, требующими точечного анализа проблем его применения.

Первоочередной проблемой, выделяемой в работе А. А. Барыгина, это то, что исполнение режима домашнего ареста, объективно налагает процессуальных ограничений не только на подозреваемого или обвиняемого по уголовному делу, но и на членов его семьи либо третьих лиц, проживающих совместно с ним. В силу п. 3 Постановления Пленума ВС РФ № 41 от 19.12.2013 на суд возложена обязанность проверки законных оснований пользования жилым помещением и признано право третьих лиц на судебную защиту посредством обжалования постановления об избрании меры. Однако УПК по-прежнему не обязывает судебные органы предварительно истребовать согласие данных лиц на исполнение меры пресечения [3].

Подобный правовой вакуум, как и в запрете определённых действий покидать жилища в установленное время, влечет дисбаланс между публично-правовыми задачами уголовного судопроизводства и базовыми конституционными гарантиями неприкосновенности частной жизни и жилища. Разрешение возникшей коллизии требует внесения изменений в УПК РФ в части установления обязательного процессуального требования: невозможности назначения домашнего ареста в конкретном жилом помещении при отсутствии прямо выраженного согласия его собственника.

Неопределенностью в применении домашнего ареста также высказывается А. М. Круглова, где материально-бытовой аспект исполнения домашнего ареста выявляет существенный правовой дисбаланс. В отличие от содержания под стражей, эта мера не предусматривает государственного обеспечения, но при этом запрет на покидание жилища и трудовую деятельность лишает лицо средств к существованию. Абсолютный запрет на использование сети Интернет в условиях развития дистанционных форм занятости дополнительно перекрывает возможности для легального самообеспечения, создавая риски крайнего ухудшения социального положения обвиняемого и его семьи [4].

В результате возникший нормативно-практический пробел — когда лицо, находясь под домашним арестом, лишается возможности заниматься трудовой деятельностью, а также посещать торговые точки для приобретения продуктов, медицинские и образовательные организации, объекты социальной инфраструктуры, и использовать сеть Интернет для получения необходимых государственных или бытовых услуг — фактически ставит подозреваемого или обвиняемого на грань выживания. Это полностью нивелирует гуманистический потенциал домашнего ареста как альтернативы лишению свободы, создавая парадоксальную ситуацию: материально-бытовое и медико-социальное положение лица в условиях изоляции в следственном изоляторе оказывается более защищенным государственными гарантиями, чем при нахождении в собственном жилом помещении.

По мнению С. В. Скутина, Н. А. Бурындина главной проблемой реализации домашнего ареста, является определение жилого помещения, в котором данная мера пресечения подлежит исполнению.

Согласно разъяснениям, п. 38 Постановления Пленума ВС РФ № 41 от 19.12.2013 для целей ст. 107 УПК РФ к жилому помещению относится объект независимо от формы собственности, входящий в жилищный фонд и предназначенный для постоянного либо временного проживания. Кроме того, таким помещением может признаваться строение, не включенное в жилищный фонд, например, дачный дом, если оно соответствует установленным требованиям пригодности для проживания. При этом местом исполнения домашнего ареста может быть любое помещение или строение, пригодное для проживания, в том числе расположенное за пределами жилищного фонда. При оценке его пригодности учитываются наличие спального места, возможности приготовления пищи и связь строения с земельным участком. При этом совокупное наличие всех указанных признаков не является обязательным

Особую сложность представляет установление места фактического проживания подозреваемого или обвиняемого. Исполнение домашнего ареста возможно не только по адресу регистрации, но и в помещении, где лицо фактически проживает на постоянной основе. В связи с этим адрес регистрации сам по себе не может рассматриваться как безусловное основание для определения места исполнения меры пресечения.

Проблемы возникают и в случаях, когда необходимые бытовые коммуникации расположены в разных помещениях, например, кухня и санитарный узел находятся за пределами жилой комнаты или иного изолированного пространства. Это затрудняет обеспечение полной изоляции лица и одновременно создает препятствия для удовлетворения его базовых бытовых и физиологических потребностей. Следовательно, при избрании домашнего ареста необходимо учитывать не только юридический статус помещения, но и его фактическую пригодность для длительного проживания, включая наличие доступа к основным бытовым коммуникациям [8].

Анализ критериев определения места исполнения домашнего ареста позволяет сделать вывод о наличии существенной правовой неопределенности, порождающей серьезные правоприменительные риски как гуманитарного, так и технико-процессуального характера.

С одной стороны, отсутствие четких процессуальных маркеров для верификации статуса «фактического постоянного проживания» в противовес формальной регистрации по месту жительства переводит разрешение этого вопроса в область исключительно судейского усмотрения. Возникает очевидный дисбаланс: необходимость доказывания постоянного характера проживания в арендованном или принадлежащем третьим лицам жилье усложняет процедуру для стороны защиты, что зачастую вынуждает суды отказывать в удовлетворении ходатайств о домашнем аресте по формальным мотивам, неоправданно сужая сферу применения данного альтернативного института в пользу заключения под стражу.

С другой стороны, допущение возможности отбывания меры пресечения в строениях, не входящих в жилищный фонд, при отсутствии требования об обязательной совокупности признаков их пригодности, создает угрозу нарушения минимальных стандартов жизнеобеспечения обвиняемого. На практике это может приводить к изоляции лица в помещениях, лишенных базовой коммунально-бытовой инфраструктуры.

Таким образом, проведенный теоретико-правовой анализ некоторых проблем позволил выявить наличие существенных законодательных коллизий и процессуальных пробелов, препятствующих широкому имплементированию альтернативных изоляции мер.

Отсутствие четких механизмов контроля за исполнением установленных ограничений, неопределенность сроков их применения и пренебрежение имущественными и жилищными правами третьих лиц нивелируют превентивный потенциал рассматриваемых институтов.

Литература:

1. Днепровская М. А. Абрамитов С. А. Некоторые проблемы применения запрета определенных действий / М. А. Днепровская, С. А. Абрамитов // Вестник ВИ МВД России. — 2023 — № 4 (107) — С. 157–167.
2. Попова И. П., Вастьянова О. Д. Запрет определенных действий: Актуальные проблемы / И. П. Попова, О. Д. Вастьянова // Сибирские уголовно-процессуальные и криминалистические чтения. — 2019. — № 2 (24). — С.71–81.
3. Кириленко К. А. Актуальные проблемы избрания и применения меры пресечения в виде домашнего ареста / К. А. Кириленко // Молодой ученый. — 2026. — № 21 (624). — С.418–422.
4. Круглова А. М. Актуальные проблемы правовой регламентации домашнего ареста / А. М. Круглова// Вестник экономики, управления и права. — 2023. — № 4. — С.92–101.
5. Луканюк М. Д. Проблемы применения залога как меры пресечения в уголовном процессе / М. Д. Луканюк // Сибирский юридический университет. — 2023. — № 3. — С.23–29.
6. Мустафина К. С. Проблемы применения залога в российском уголовном процессе / К. С. Мустафина // Вопросы российской юстиции. — 2019. — № 1. — С.20–27.
7. Султанова М. З. Проблемы применения залога как меры пресечения в уголовном процессе / М. З. Султанова // Символ науки. — 2021. — № 6. — С.48–57.
8. Скутин, С. В. Проблемы мест исполнения меры пресечения в виде домашнего ареста / С. В. Скутин, Н. А. Бурындин // Актуальные вопросы юридических наук: материалы XIX Международной. научной. конференции. — Казань,2022. — С.19–23.
9. Шигуров А. В. Запрет определенных действий в уголовном процессе: проблемы правового регулирования и практики применения / А. В. Шигуров // Социальные нормы и практики. — 2023. — № 1. — С.39–48.