The growing prevalence of addiction-related disorders in society underscores the relevance of studying codependency, even though this phenomenon has yet to be recognised as a distinct nosological entity in either DSM-5 or ICD-11. The aim of the present paper is to systematise existing evidence on the specific patterns of empathy and aggression observed in codependent individuals. A review of the literature reveals a paradox: heightened sensitivity to the emotional states of a significant other coexists with a diminished capacity for deep empathic attunement, thereby obstructing genuine emotional intimacy. As codependency deepens, self-directed aggressive tendencies (self-blame, self-sacrifice) give way to covert other-directed aggression manifested as controlling behaviour, manipulation, and passive resistance. These patterns are sustained by cognitive distortions (catastrophising, mind-reading, moralising) and by blurred psychological boundaries. Sex- and age-related differences have been identified: women are more prone to self-directed forms of aggression, whereas advancing age is associated with increased alexithymia, anxiety, and psychosomatic symptomatology. Neurobiological studies point to genetic predictors linked to disturbances in self-attitude and affect regulation. Taken together, the available data support the view that empathy in codependency is inherently dysfunctional and may serve as a vulnerability factor in traumatic relationships. The paper concludes by outlining directions for future research.

Keywords: codependency, empathy, aggression, autoaggression, hyperempathy, psychological boundaries.

Введение

Феноменология созависимых отношений приобретает особую актуальность на фоне роста аддиктивных расстройств. Если первоначально созависимость описывалась как поведенческий паттерн партнёров зависимых, то сегодня она рассматривается как самостоятельное психологическое явление, затрагивающее различные сферы жизни. В литературе термин интерпретируется многозначно: как модель поведения, состояние, болезнь, личностная черта, стратегия совладания или форма организации жизни [5, с. 110]. Отечественные и зарубежные исследования [1, с. 153; 6, с. 18; 17, с. 1] фиксируют, что созависимое поведение сопровождается специфическими нарушениями эмпатии и агрессии.

Вместе с тем однозначное определение феномена до сих пор не выработано, что затрудняет диагностику. Созависимость обнаруживает ряд клинических признаков — субъективное страдание, прогрессирующее течение, саморазрушительное поведение, — однако не включена в DSM-5 и МКБ-11 и официально не признаётся нозологической единицей. Концептуальная неопределённость, с одной стороны, препятствует интеграции эмпирических данных и разработке унифицированных коррекционных подходов, с другой — стимулирует междисциплинарные исследования. Настоящая статья вносит вклад в это направление, стремясь систематизировать ключевые аспекты феномена.

Основная часть

Целью настоящей статьи является анализ особенностей проявления эмпатии и агрессии у созависимых людей на основе рассмотренных исследований.

Задачи:

1. Проанализировать теоретические аспекты к пониманию эмпатии и агрессии в контексте созависимых отношений.
2. Выявить специфические паттерны проявления эмпатии и агрессии у созависимых людей на основе эмпирических исследований, проведенных в статьях.
3. Определить факторы, влияющие на формирование данных паттернов.
4. Обозначить перспективы дальнейших исследований и практические рекомендации.

Объект исследования — психологические особенности созависимых людей.

Предмет исследования — особенности эмпатии и агрессии в структуре личности созависимых людей.

Выбор данной темы обусловлен ее теоретической и практической значимостью. Именно в этой связи теоретическая интеграция знаний об эмпатии и агрессии в контексте созависимости позволит создать более целостную модель данного явления. Практическая — даст необходимое понимание этих механизмов для разработки эффективных программ психологической коррекции и реабилитации созависимых людей.

Современная психологическая наука подходит к феномену созависимости с разных теоретических позиций. В отечественной психологии созависимость часто рассматривается как приобретенный дисфункциональный паттерн поведения, формирующийся в условиях детско-родительских отношений или длительного взаимодействия с зависимым партнером [10, с. 26, 6, с. 18].

Коленова, Кукуляр и Дятлова (2023) [8, с. 148] определяют созависимость как «зависимое поведение, обусловленное изменением ценностно-смысловых конструктов, недостатком необходимых компетенций и формирующееся под влиянием негативного опыта дисфункциональных отношений со значимыми другими». Это определение подчеркивает многоуровневую природу феномена, затрагивающую как поведенческие, так и внутренние аспекты личности.

Биопсихосоциальный подход к изучению созависимости, предложенный Ершовой и Соколовой (2023) [5, с. 110], позволяет рассматривать данное явление в контексте взаимодействия биологических, психологических и социальных факторов. Авторы выделяют, что созависимость может быть как первичным личностным нарушением, формирующимся в детстве, так и вторичной реакцией на зависимость или болезнь близкого человека.

Важным аспектом созависимых отношений является их взаимная обусловленность. Как отмечает Бердичевский и др. (2021) [2, с. 185], созависимые люди не только реагируют на поведение зависимого партнера, но и активно поддерживают и поддерживаются в нем, создавая замкнутый круг взаимного влияния.

Также мы можем наблюдать в контексте созависимых отношений особые черты эмпатии, отличающие ее от здоровых проявлений эмоциональной отзывчивости. Современные научные публикации освещают проблему, показывая, так называемую «эмпатическую парадоксальность» созависимых людей — сочетание высокой чувствительности к эмоциям партнера при одновременном нарушении границ и недостаточном осознавании собственных потребностей.

Коленова и др. (2025) [8, с. 148] в своем исследовании созависимых женщин установили положительные корреляции между уровнем созависимости и показателями по шкалам «рациональный канал эмпатии», «эмоциональный канал эмпатии», «самообвинение», «принятие», «руминации», «катастрофизация» и «обвинение других». При этом выявлены отрицательные связи с показателем по шкале «проникающая способность к эмпатии». Это указывает на то, что созависимые люди способны точно распознавать эмоции партнера, но испытывают трудности в создании открытой и доверительной эмоциональной атмосферы в отношениях.

Шаповалов и Голенищева (2021) [14, с. 57] в своем исследовании подтверждают наличие высокой эмпатичности у созависимых женщин, однако отмечают, что эта эмпатия сочетается с алекситимией — трудностями в осознании и вербализации собственных эмоций. Такое сочетание создает состояние эмоционального дисбаланса, когда человек имеет чрезмерный фокус на переживаниях другого, но не может адекватно распознать свои собственные чувства и неспособности к здоровому эмоциональному самообновлению.

Исследование Сунцовой и Фаизовой (2018) [13, 323] показывает, что с ростом созависимости у женщин нарастает эмоциональная дисрегуляция: усиливаются возбудимость и алекситимия, позитивные эмоции сменяются деструктивными (вина, стыд, гнев, горе). Эмпатия, сохраняясь на высоком уровне, приобретает неадаптивный характер. Одновременно растёт внутренняя агрессия (самокритика, депрессия), которая при выраженной созависимости может перенаправляться вовне. Авторы заключают, что созависимость — не просто поведенческий паттерн, а сложный психоэмоциональный синдром, требующий дифференцированной диагностики и коррекции.

Агрессия в структуре созависимой личности также имеет свои особенности. Традиционно созависимых людей воспринимают как пассивных жертв, желающих помочь зависимому партнеру. Однако современные исследования опровергают этот стереотип, выявляя тонкие нюансы агрессивных проявлений.

В анализе последних публикаций авторы раскрывают два основных типа агрессии, характерных для созависимых людей: аутоагрессию и гетероагрессию.

Аутоагрессия у созависимых проявляется преимущественно в форме: постоянного чувства вины за действия партнера и собственную неспособность «исправить» его, самокритики и самообвинения, жертвенного поведения с отрицанием собственных потребностей, психосоматических расстройств как формы обращения агрессии внутрь [8, с. 148, 11, с. 81].

В проведенном исследовании группы созависимых молодых людей, Ярышко (2019) [16, с. 277] выявил высокий уровень аутоагрессии у этой категории испытуемых, причем у лиц с высоким уровнем созависимости аутоагрессия коррелировала с показателями вербальной агрессии и обидчивости. Это позволяет предположить, что внутренняя агрессия, не находя конструктивного выхода, может трансформироваться в различные формы деструктивного поведения, а также проявляться в виде аффективных реакций.

Бердичевский и др. (2021) [2, с. 185] отмечают, что в семьях с зависимыми членами созависимые родственники используют различные психологические защиты, включая отрицание, проекцию и рационализацию, для минимизации собственных негативных эмоций. В частности, авторы выделяют защитный комплекс созависимых матерей, характеризующийся частым использованием проекции, рационализации и гиперкомпенсации.

Что касается гетероагрессии, исследования показывают, что она у созависимых людей часто принимает скрытые формы: манипулятивное поведение, контроль партнера под маской заботы, пассивно-агрессивные реакции, косвенная агрессия через подавление партнера [13, с. 323].

Также анализ научной литературы демонстрирует существенные полоролевые различия в проявлении эмпатии и агрессии у созависимых людей. Хотя большинство исследований сосредоточено на женской популяции, что отражает половую специфику созависимых отношений — женщины чаще становятся созависимыми партнерами зависимых мужчин.

Синтез данных из ряда исследований [17, с. 1, 2, с. 185, 8, с. 148] позволяет сделать вывод о существенных полоролевых различиях в проявлении эмпатии и агрессии у созависимых. Женщины чаще демонстрируют аутоагрессивные тенденции в форме чувства вины и жертвенности, тогда как мужчины склонны к рационализации и обвинению партнера. Однако большинство исследований сосредоточено на женской популяции, что создает дисбаланс в понимании полоролевых особенностей.

Что касается возрастных особенностей, исследования показывают, что с возрастом уровень созависимости увеличивается [14, с. 57]. У женщин старше 35 лет фиксируются более выраженная тревожность, чувство вины и алекситимия. В пожилом возрасте созависимость нередко принимает форму хронического стресса и психосоматических расстройств, при которых аутоагрессия подавлена и реализуется исключительно через телесную симптоматику, что подтверждает прогрессирующий характер феномена. Вместе с тем современные исследования начинают рассматривать созависимость с нейробиологической перспективы, что позволяет понять также биологические механизмы, лежащие в основе эмпатических и агрессивных проявлений у созависимых людей.

Ермаков и др. (2025) [4, с. 83] в своем исследовании изучали влияние генных полиморфизмов дофаминергической системы (гены DRD2 и COMT) на уровень самоотношения у созависимых женщин. Авторы обнаружили, что определенные генотипы этих генов коррелируют с показателями самоуважения и аутоагрессии. Женщины-носительницы генотипа СС по гену DRD2 и VV по гену COMT демонстрировали наиболее высокие значения в шкалах самоотношения.

Гафаров и др. (2021) [18, с. 19] в эпидемиологическом исследовании выявили связь между полиморфным маркером Val158Met гена COMT и депрессией в популяции 25–44 лет. Авторы установили, что носители генотипа G/G (Val/Val) чаще демонстрируют тяжелую депрессию, что может быть связано с нарушениями в дофаминергической системе, ответственной за эмоциональную регуляцию.

Нейробиологическая модель созависимости, предложенная Кайзером (2024) [7], рассматривает травматическую связь как аддиктивный паттерн, при котором агрессор целенаправленно манипулирует эмпатией жертвы. Нейрохимические механизмы включают чередование стрессовых эпизодов (выброс кортизола и адреналина) и периодов облегчения (выброс дофамина и окситоцина), что создает психологическую и биологическую зависимость.

Таким образом, нейробиологические данные подтверждают наличие устойчивых биологических коррелятов созависимых паттернов, что указывает на сложное взаимодействие когнитивных, генетических, нейрохимических и нейрофизиологических факторов. Это требует комплексного подхода к диагностике и коррекции, включающего наряду с психотерапией — при наличии показаний — фармакологическую поддержку под наблюдением психиатра.

Перспективы дальнейших исследований:

1. Изучение нейробиологических коррелятов гиперэмпатии и аутоагрессии у созависимых лиц;
2. Разработка программ коррекции дисфункциональных эмпатических и агрессивных паттернов;
3. Исследование половозрастных особенностей эмпатии и агрессии в созависимых отношениях на представительных выборках;
4. Сравнительный анализ эффективности различных психотерапевтических подходов с акцентом на трансформацию дисфункциональных эмпатических реакций и агрессивных поведенческих паттернов;
5. Разработка дифференцированных программ психологической помощи с учётом специфики эмпатических и агрессивных проявлений, в первую очередь направленных на формирование здоровых психологических границ и конструктивных способов выражения агрессии.

Выводы

Проведённый анализ позволил выявить специфику эмпатических и агрессивных проявлений у созависимых лиц и определить факторы их формирования.

1. У созависимых лиц гиперэмпатия (обострённая чувствительность к состоянию партнёра) сочетается со снижением проникающей способности эмпатии, что препятствует формированию доверительных отношений. Данная дисгармония сопровождается доминированием аутоагрессии (вина, самокритика, жертвенность, психосоматизация), которая при выраженной созависимости трансформируется в скрытую гетероагрессию (контроль, манипуляция, пассивная агрессия).
2. Гиперэмпатия выполняет регуляторную, а не поддерживающую функцию: используется для предвосхищения и управления поведением партнёра под видом заботы, поддерживая иллюзию предсказуемости отношений.
3. Слияние «Я» и «другого» порождает хроническое эмоциональное напряжение, разрешаемое через аутоагрессию либо, при истощении ресурсов, через внешнюю агрессию. Нарушение границ выступает ключевым предиктором эмоциональной дисрегуляции и деструктивных стратегий взаимодействия.
4. Катастрофизация, «чтение мыслей», морализация и преувеличение угрозы функционируют как защитные механизмы, сформированные в ответ на раннюю травматизацию. Они искажают восприятие собственных и чужих эмоций, замыкая порочный круг созависимого поведения; катастрофизация обнаруживает почти универсальную выраженность среди созависимых женщин.
5. Женщины чаще реализуют агрессию в аутонаправленной форме, мужчины склонны к рационализации и внешней проекции ответственности. С возрастом эмоциональная дисрегуляция усиливается, что указывает на прогрессирующий характер феномена при отсутствии терапии.
6. Генетические варианты дофаминергической системы ассоциированы с уровнем самоуважения и депрессивностью. Чередование стрессовых и «облегчающих» фаз в травматических отношениях посредством колебаний кортизола, дофамина и окситоцина формирует биологическую зависимость, при которой гиперэмпатия без здоровой агрессивной самозащиты становится нейрохимически обусловленной уязвимостью, облегчающей эмоциональный контроль со стороны доминирующего партнёра.

Таким образом, гипотеза подтверждена: парадоксальное сочетание гиперэмпатии и аутоагрессии у созависимых обусловлено нарушением психологических границ, когнитивными искажениями, неспособностью к конструктивному выражению потребностей, а также нейробиологическими и гормональными механизмами, закрепляющими эмпатическую чувствительность как уязвимость в травматических отношениях.

Ограничения исследования (преобладание женских выборок, локализация работ преимущественно в российском культурном контексте) определяют перспективу расширения выборок, проведения межкультурных сравнений и разработки дифференцированных коррекционных программ с учётом гендерных, возрастных и нейробиологических особенностей созависимых лиц.

Литература:

1. Артемцева, Н. Г. Когнитивные ошибки созависимых как способ защиты от неопределенности / Н. Г. Артемцева, С. А. Малкина. — Текст: непосредственный // Вестник Самарского государственного технического университета. Серия «Психолого-педагогические науки». — 2022. — № 19(1). — С. 153–166.
2. Регуляция эмоций у лиц, находящихся в созависимых отношениях / А. А. Бердичевский, М. А. Падун, М. А. Гагарина, М. В. Архипова. — Текст: непосредственный // Клиническая и специальная психология. — 2021. — № 10(4). — С. 185–204.
3. Вишняков, А. И. Проявление эмоциональной зависимости у замужних женщин / А. И. Вишняков, Е. А. Самсонова. — Текст: непосредственный // Азимут научных исследований: педагогика и психология. — 2023. — № 12(4). — С. 47–54.
4. Самоотношение созависимых женщин: психологические и генетические предикторы / П. Н. Ермаков, А. С. Коленова, А. М. Кукуляр, А. С. Бордоносенко. — Текст: непосредственный // Российский психологический журнал. — 2025. — № 22(1). — С. 83–100.
5. Ершова, Р. В. К проблеме концептуализации феномена созависимости в психологии / Р. В. Ершова, А. В. Соколова. — Текст: непосредственный // Вестник Вятского государственного университета. — 2023. — № 1. — С. 110–117.
6. Игнатенко, А. П. Психологический анализ созависимого поведения / А. П. Игнатенко. — Текст: непосредственный // Инновационная наука: психология, педагогика, дефектология. — 2022. — № 5(3). — С. 18–30.
7. Kaiser The psychology of trauma bonding: Why survivors remain attached to an abusive partner / Kaiser. — Текст: электронный // Zenodo: [сайт]. — URL: https://doi.org/10.5281/zenodo.17701847 (дата обращения: 03.08.2026).
8. Коленова, А. С. Созависимость у женщин: исследование взаимосвязи между невротическими симптомами, эмоциональной регуляцией и агрессией / А. С. Коленова, А. М. Кукуляр, Е. Г. Денисова. — Текст: непосредственный // Консультативная психология и психотерапия. — 2025. — № 33(3). — С. 148–170.
9. Коленова, А. С. Психологические маркеры созависимого поведения: теория и практика / А. С. Коленова, А. М. Кукуляр, Л. А. Дятлова. — Текст: непосредственный // Российский психологический журнал. — 2023. — № 20(1). — С. 6–19.
10. Кулиш, Н. С. Созависимость в парах как депрессивный невроз / Н. С. Кулиш. — Текст: непосредственный // Психология и педагогика в Крыму: пути развития. — 2018. — № 3. — С. 26.
11. Аутоагрессивная характеристика женщин, состоящих в браке с мужчинами, страдающими алкоголизмом / А. В. Меринов, Е. А. Шитов, А. В. Лукашук, О. Ю. Сомкина. — Текст: непосредственный // Российский медико-биологический вестник имени академика И. П. Павлова. — 2015. — № 4. — С. 81–86.
12. Петрова, Н. Н. Проблема созависимости и подходы к ее решению / Н. Н. Петрова. — Текст: непосредственный // Здоровье — основа человеческого потенциала: проблемы и пути их решения. — 2019. — № 11(2). — С. 606–612.
13. Сунцова, Я. С. Особенности эмоциональной сферы женщин с разным уровнем созависимости в поведении / Я. С. Сунцова, В. А. Фаизова. — Текст: непосредственный // Евразийское Научное Объединение. — 2018. — № 2–5(46). — С. 323–326.
14. Шаповалов, В. В. Особенности эмоциональной сферы у созависимых женщин / В. В. Шаповалов, Е. Л. Голенищева. — Текст: непосредственный // Norwegian Journal of Development of the International Science. — 2021. — № 65(2). — С. 57–59.
15. Шорохова, О. А. Жизненные ловушки зависимости и созависимости / О. А. Шорохова. — СПб.: Речь, 2002. — Текст: непосредственный.
16. Ярышко, Д. А. Изучение агрессии и агрессивных проявлений у молодых людей, склонных к зависимым и созависимым конструктам взаимоотношений / Д. А. Ярышко. — Текст: непосредственный // Психология и педагогика в Крыму: пути развития. — 2019. — № 1. — С. 277–290.
17. How codependency affects dyadic coping, relationship perception and life satisfaction / Z. Happ, Z. Bodó-Varga, S. Bandi [и др.]. — Текст: непосредственный // Current Psychology. — 2022. — № 42. — С. 1–8.
18. Ассоциация полиморфного маркера Val158Met гена COMT с депрессией в открытой популяции 25–44 лет (международная программа ВОЗ MONICA, эпидемиологическое исследование) / В. В. Гафаров, Е. А. Громова, Д. О. Панов [и др.]. — Текст: непосредственный // Неврология, нейропсихиатрия, психосоматика. — 2021. — № 13(2). — С. 19–25.