Введение

Институт гражданско-правового представительства, регламентированный главой 10 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее — ГК РФ), традиционно является одной из самых стабильных и детально разработанных конструкций в отечественной цивилистике. Исторически этот институт развивался как антропоцентричная система отношений, построенная на фидуциарности (доверии) и непосредственном волевом восприятии действительной воли одного человека другим лицом. Однако происходящая в XXI веке четвертая промышленная революция и форсированный переход гражданского оборота в цифровую плоскость создали принципиально новые условия функционирования бизнеса и государства.

Современные гражданско-правовые отношения все чаще реализуются без физического присутствия субъектов, а классический бумажный документооборот замещается цифровым аналогом. Внедрение таких технологических феноменов, как электронная цифровая подпись (ЭЦП) и машиночитаемая доверенности (МЧД), совершило качественный сдвиг в механике гражданских правоотношений. В то же время правовая доктрина сталкивается с серьезным вызовом: действующие теоретические модели, созданные в эпоху материальных носителей информации, не всегда способны бесконфликтно объяснить сущность цифровых явлений.

Существует явный разрыв между динамичным развитием информационных технологий (включая автоматизированные реестры ФНС, смарт-контракты и алгоритмы искусственного интеллекта) и уровнем их фундаментального теоретико-правового осмысления. Настоящая статья направлена на преодоление этого концептуального дефицита путем комплексного анализа трансформации материальных и процессуальных аспектов института представительства — от его исторических истоков до современных реалий цифровизации.

Раздел 1. Историко-правовой очерк развития института доверенности: от личностных связей к цифровой абстракции

Для всестороннего понимания сущности современных цифровых трансформаций института представительства и доверенности представляется методологически необходимым обратиться к ретроспективному анализу его эволюции. Современная цивилистическая конструкция не является статичным продуктом законодательной техники последних лет; она выступает результатом многовекового развития правовой мысли, преодолевшего путь от абсолютного отрицания возможности действовать через другого субъекта до признания полной автономии цифрового кода как формы выражения полномочий.

Римские истоки и доктрина личностной исключительности сделки

Классическое римское право, заложившее фундамент большинства современных частноправовых институтов, в отношении представительства демонстрировало консервативную сдержанность. Исторически раннее римское право базировалось на жестком и бескомпромиссном постулате: «Per liberam personam nobis acquiri nihil potest» («Никто не может приобретать права через свободное лицо»). Сделка в древнеримском обществе воспринималась как сугубо личная, почти сакральная связь ( vinculum juris ), требующая непосредственного физического присутствия и изъявления воли конкретного лица. Воля и ее юридические последствия мыслились как нечто монолитное и неотделимое от субъекта.

Потребности развивающегося торгового оборота и расширение географии Римского государства со временем вошли в острое противоречие с этой догмой. Не имея возможности конструировать прямое представительство в его современном понимании, римские юристы создали сложную систему суррогатных инструментов. Ключевым из них стал институт косвенного представительства, облекаемый в форму договора поручения ( mandatum ). Поверенный ( mandatarius ) совершал юридически значимые действия от своего собственного имени, принимая на себя все права и обязанности по сделке. И лишь затем, посредством совершения последующих обособленных сделок (трансфера), он переносил полученный правовой результат в имущественную сферу доверителя ( mandator ).

Данная двухступенчатая модель удваивала риски для участников оборота: в случае банкротства, смерти или недобросовестности поверенного доверитель оставался незащищенным перед третьими лицами, так как материально-правовая связь между ними отсутствовала. Единственным исключением, где права переходили к принципалу напрямую, выступали действия подвластных лиц ( personae in potestate — рабов или подвластных детей) в рамках института pater familias , однако эта конструкция являлась следствием абсолютного господства главы семьи, а не автономии воли агента. Только в преторском праве, через систему специальных исков ( actiones utiles , actio exercitoria ), начала зарождаться идея о том, что действия управляющего имуществом (прокуратора) могут напрямую порождать последствия для собственника. Тем не менее, римское право так и не выработало абстрактного понятия доверенности как самостоятельной односторонней сделки.

Становление доверенности в дореволюционной России: фидуциарность и сословность

В отечественном праве институт представительства развивался по схожему сценарию, изначально укоренившись в процессуальной сфере (Псковская судная грамота, Судебники 1497 и 1550 гг. упоминали судебных «наймитов» и «поверителей» для участия в поединках и судах за женщин, духовных лиц и стариков). Материально-правовой контекст доверенности начинает отчетливо оформляться в эпоху петровских реформ, когда бурное развитие мануфактур и международной торговли потребовало легализации постоянного коммерческого представительства.

В дореволюционной терминологии документ, подтверждающий полномочия, именовался «верящим письмом» или «верющей грамотой» . Сам этимологический корень этих понятий — «вера», «доверие» — ярко иллюстрировал сугубо фидуциарную, личностно-доверительную природу правоотношения. Великий российский цивилист Д. И. Мейер в своей фундаментальной работе «Русское гражданское право» подчеркивал, что доверенность есть акт воли представляемого, которым он заменяет свою личность личностью представителя в известном круге юридических действий [4, с. 182]. Мейер указывал на неразрывную связь между внутренней волей доверителя и фигурой поверенного, отмечая, что дефект доверия автоматически уничтожает саму правовую связь.

Систематизация норм о доверенности была проведена в Своде законов Российской Империи (Том X, Часть 1), где доверенность дефинировалась как акт, «которым один уполномочивает другого совершать от его имени сделки или управлять имуществом». Дореволюционное право зафиксировало классическую трихотомию доверенностей: общие (генеральные) — на управление всем имуществом без ограничений; частные — на ведение однородных дел; и особые — на совершение строго определенного, единичного акта. Г. Ф. Шершеневич в «Учебнике русского гражданского права» обращал внимание на то, что форма верящего письма должна быть письменной под страхом недействительности, поскольку третьи лица должны иметь осязаемое доказательство того, что перед ними не самозваный контрагент [5, с. 214]. Вместе с тем дореволюционная доверенность несла на себе отпечаток сословного строя и патриархального семейного права: так, замужняя женщина не имела права выдать доверенность на управление своим имуществом или совершение сделок без формального, нотариально зафиксированного согласия своего супруга.

Советский период: дефидуциаризация и торжество административного формализма

После слома дореволюционной правовой системы в 1917 году институт представительства подвергся радикальной идеологической и функциональной трансформации. В условиях ликвидации частной собственности и свертывания рыночных отношений классическая фидуциарная природа доверенности была признана «буржуазным рудиментом».

Гражданский кодекс РСФСР 1922 года, принятый в период Новой экономической политики (НЭПа), временно вернул доверенность в легальное поле частного оборота, однако установил для нее жесткие регуляторные рамки — в частности, императивный максимальный срок действия доверенности, составлявший три года. Эта ограничительная норма была призвана не допустить создания долгосрочных неконтролируемых цепочек частного посредничества и спекуляций. Примечательно, что данный трехлетний лимит оказался настолько устойчивым, что в качестве правового архаизма просуществовал в отечественном праве вплоть до реформы 2013 года.

С окончательным переходом к плановой социалистической экономике и принятием ГК РСФСР 1964 года институт доверенности между гражданами сузился до бытовых пределов. Основной же массив представительских отношений переместился в сферу социалистических предприятий и государственных органов. В этот период происходит так называемая дефидуциаризация института. Доверенность полностью утрачивает личностно-доверительный характер, превращаясь в инструмент жесткого административно-хозяйственного контроля.

Ярким проявлением этой тенденции стало законодательное требование о том, что любая доверенность от имени государственного предприятия, связанная с выдачей или получением денег и товарно-материальных ценностей, должна была в обязательном порядке содержать две подписи — руководителя организации и главного бухгалтера, а также скрепляться оттиском гербовой печати. Отсутствие подписи главного бухгалтера влекло за собой безусловную ничтожность документа. Таким образом, волеизъявление юридического лица искусственно расщеплялось в целях обеспечения государственного надзора за социалистической собственностью, а сама доверенность стала восприниматься не как акт доверия, а как строгий бланк финансовой отчетности.

Постсоветская реформация и переход к абстрактным коммерческим моделям

Возвращение к рыночной модели экономики и принятие части первой Гражданского кодекса РФ в 1994 году реанимировало классическое понимание представительства. Была восстановлена концепция доверенности как односторонней сделки, базирующейся на автономии воли. Однако настоящая революция в материально-правовом регулировании института произошла в 2013 году с принятием Федерального закона № 100-ФЗ, который концептуально осовременил главу 10 ГК РФ, адаптировав ее к международным стандартам торгового оборота:

1. Аннулирование временного лимита: Был полностью ликвидирован советский трехлетний максимум. Стороны получили право выдавать доверенности на любой срок, а при отсутствии указания срока был сохранен классический стандарт — один год.
2. Легализация безотзывной доверенности (ст. 188.1 ГК РФ): В российское право был внедрен принципиально новый инструмент, заимствованный из англо-саксонской доктрины. Этот вид доверенности, применимый исключительно в сфере предпринимательской деятельности, конструируется как способ обеспечения обязательств и не может быть отозван до истечения срока, за исключением экстраординарных случаев, что полностью порывает с историческим принципом безусловной фидуциарности и свободы отзыва.
3. Отказ от обязательного формализма печатей: Законодатель упразднил императивное требование о скреплении доверенности юридического лица печатью, признав, что подписи уполномоченного лица (единоличного исполнительного органа) абсолютно достаточно для подтверждения воли корпорации.

Исторический экскурс наглядно демонстрирует, что эволюция доверенности двигалась по вектору последовательного отрыва правовой связи от физической личности доверителя. Начав свой путь с полного непризнания прямого представительства в Риме из-за «личностных оков» сделки, пройдя этап строгой лично-доверительной связи в дореволюционной России и фазу жесткого административного контроля в СССР, институт трансформировался в абстрактный, высокотехнологичный инструмент коммерческого оборота. В этих условиях появление машиночитаемой доверенности (МЧД) и цифрового кода как высшей точки дематериализации формы документа выглядит исторически закономерным шагом.

Раздел 2. Эволюция представлений о форме и способах выражения полномочий в эпоху цифровизации

В современных условиях процесс цифровизации радикально изменил саму природу носителя информации. Полномочие из текста, изложенного на бумаге человеческим языком, трансформировалось в цифровой код — структурированный массив данных, выраженный в двоичной системе счисления и оформленный в виде стандартизированного файла (как правило, в формате XML). Данная эволюция привела к смене базовой цивилистической парадигмы, выражающейся в двух принципиальных аспектах.

Во-первых, произошел полный отрыв волеизъявления от материального носителя. Цифровая доверенность не привязана к конкретному листу бумаги; она существует как идеальный объект в памяти ЭВМ или распределенном реестре. Ее невозможно «уничтожить» физически в традиционном смысле, а процедура ее отзыва приобретает совершенно иную технологическую форму (деактивация записи в базе данных).

Во-вторых, коренным образом изменился субъект, воспринимающий и оценивающий форму документа. Если бумажная доверенность изначально создавалась для чтения человеком (контрагентом), то цифровой код МЧД разработан для обработки техническими средствами — информационными системами, программными алгоритмами и смарт-контрактами. Человек не способен напрямую прочитать XML-код без использования специального программного интерфейса (скрипта-визуализатора).

Таким образом, на смену антропоцентричной модели верификации полномочий, где ключевую роль играло личное визуальное восприятие и психологическая оценка поведения представителя, приходит технологическая модель. В ней подлинность воли и объем прав оцениваются математическими алгоритмами криптографического шифрования. Происходит дематериализация правовой формы, что с неизбежностью порождает вопросы о ее месте в устоявшейся системе отечественного гражданского права.

Раздел 3. Юридическая природа электронной цифровой подписи (ЭЦП) и машиночитаемой доверенности (МЧД) в системе юридических фактов

Внедрение МЧД и ЭЦП в повседневную практику корпоративного и гражданского секторов актуализировало фундаментальную дискуссию среди российских цивилистов относительно их квалификации в рамках классической теории юридических фактов. Согласно традиционной доктрине, выдача доверенности является односторонней сделкой (ст. 153, 154, 185 ГК РФ), которая сама по себе выступает правопорождающим юридическим фактом, создающим полномочие у представителя. Изменяет ли появление машиночитаемой доверенности сущность этого явления?

Правовая природа МЧД

Анализ нормативно-правовой базы (включая положения Федерального закона от 06.04.2011 № 63-ФЗ «Об электронной подписи») позволяет утверждать, что машиночитаемая доверенность не является новым, самостоятельным видом юридических фактов и не образует какую-то автономную категорию «цифровых сделок». МЧД по своей правовой сути представляет собой исключительно новую технологическую форму фиксации классической односторонней сделки — выдачи доверенности.

Правопорождающим фактом по-прежнему выступает внутреннее волеизъявление представляемого лица, направленное на наделение представителя определенной правоспособностью действовать от его имени. XML-файл МЧД является формой существования этого волеизъявления в цифровом пространстве. Следовательно, к МЧД в полной мере применимы материально-правовые требования ГК РФ о недействительности сделок, совершенных под влиянием заблуждения, обмана или насилия, несмотря на ее специфический цифровой формат.

Юридическая сущность ЭЦП

Значительно более сложным в доктринальном плане представляется определение юридической природы электронной цифровой подписи (ЭЦП), которой подписывается файл МЧД. В соответствии со ст. 2 Закона № 63-ФЗ, электронная подпись определяется как информация в электронной форме, которая используется для идентификации физического или юридического лица.

В системе юридических фактов ЭЦП не может квалифицироваться как самостоятельное юридическое действие, сделка или юридический поступок. ЭЦП лишена автономного волевого содержания, направленного на возникновение, изменение или прекращение гражданских прав и обязанностей. Она выполняет строго подчиненную, юридико-техническую функцию, являясь обязательным технологическим реквизитом цифровой формы сделки. С позиции цивилистической теории ЭЦП выполняет триединую функцию:

1. Идентификационную (субъектную) — жестко связывает конкретный цифровой документ с определенным субъектом права, выступая технологическим аналогом собственноручной подписи.
2. Волеизъявительную (удостоверительную) — подтверждает факт согласия лица с содержанием сформированного XML-файла МЧД на момент подписания.
3. Интегрирующую (аксиологическую) — гарантирует целостность и неизменность текста документа. Любое изменение хотя бы одного символа в коде МЧД после наложения ЭЦП автоматически делает подпись невалидной.

Концепция сложного юридического состава в цифровой среде

Тем не менее, если в материальном мире для выдачи доверенности достаточно одного действия (написания и подписания бумаги), то реализация представительства в цифровой среде требует формирования сложного юридического состава . Для того чтобы представитель приобрел легитимный юридический статус и третьи лица были обязаны признать его полномочия, необходима строго определенная последовательность и совокупность нескольких юридических фактов:

1. Материально-правовой факт: наличие реальной, неискаженной воли представляемого лица на передачу полномочий.
2. Формально-технический факт: облечение этой воли в строго установленный нормативными актами XML-формат, утвержденный Минцифры России.
3. Технологический факт правоподтверждения: наложение усиленной квалифицированной электронной подписи (УКЭП) доверителя, имеющей действующий на момент подписания сертификат ключа проверки.
4. Регистрационный факт: внесение сведений о созданной МЧД в единую блокчейн-платформу распределенного реестра ФНС России или иную аккредитованную информационную систему.

Дефект или отсутствие хотя бы одного элемента из этого перечня (например, технический сбой на этапе синхронизации узлов блокчейн-сети или отзыв удостоверяющим центром сертификата ЭЦП за секунду до транзакции) полностью девальвирует юридическую силу всего состава. В таком случае полномочие не возникает, несмотря на реальное наличие воли доверителя, что демонстрирует жесткую зависимость материального права от цифровой процессуальной формы.

Раздел 4. Влияние цифровизации на классические принципы представительства

Переход к автоматизированным формам проверки полномочий оказывает глубокое, трансформирующее и во многом деформирующее воздействие на фундаментальные принципы гражданского права, закрепленные в статьях 1 и 10 ГК РФ.

Принцип добросовестности и «цифровая слепота» оборота

Принцип добросовестности участников гражданских правоотношений является краеугольным камнем цивилистики. В условиях классического бумажного оборота добросовестность третьего лица, вступающего в сделку с представителем, базируется на стандарте «разумной осмотрительности» (что неоднократно подчеркивалось в Постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 23.06.2015 № 25 [3]). Контрагент обязан визуально оценить доверенность, проверить личность представителя по паспорту, сопоставить характер сделки с масштабами деятельности представляемого. Если сделка выглядит явно подозрительной, контрагент не может быть признан добросовестным.

В цифровой среде понятие «разумной осмотрительности» подвергается существенному сужению и формализации, перерастая в так называемую «цифровую слепоту». Автоматизированная система (или контрагент, проверяющий полномочия через автоматические сервисы) лишена возможности оценивать психологический, экономический или родственный контекст сделки. Верификация сводится к бинарному запросу алгоритма в реестр МЧД: «Действительна ли доверенность? Да/Нет» .

Если информационная система возвращает ответ «Да», алгоритм одобряет сделку. При этом за рамками проверки остается тот факт, что представитель действует в условиях жесткого конфликта интересов или осуществляет явное злоупотребление полномочиями во вред представляемому (ст. 10, ст. 182 ГК РФ). Цифровизация подменяет содержательную, материально-правовую оценку добросовестности формально-технической валидацией кода, что создает масштабное поле для злоупотреблений, которые формально выглядят безупречно.

Защита прав представляемого при автоматизированной проверке полномочий

Традиционная конструкция представительства выстраивает баланс интересов с приоритетом защиты прав представляемого лица от неправомерных действий третьих лиц и агентов. Однако в цифровой реальности этот баланс существенно смещается, делая представляемого наиболее уязвимым субъектом правоотношений. Это обусловлено двумя ключевыми рисками:

Риск 1. Технологические сбои и ошибки алгоритмов. При классическом подходе проверка полномочий — это интеллектуальный акт человека, способного учесть опечатки, очевидные технические накладки и сопоставить их с реальной обстановкой. В цифровой среде, если из-за рассинхронизации баз данных или ошибок в программном коде распределенного реестра МЧД будет ошибочно помечена как «недействительная» или «отозванная», алгоритм мгновенно заблокирует транзакцию. В данном случае законная воля представляемого лица будет проигнорирована машиной, а доказывание факта системной ошибки и взыскание убытков представляют собой сложнейшую задачу.

Риск 2. Проблема компрометации закрытого ключа ЭЦП. Это наиболее опасный дефект цифровой формы представительства. В материальном мире подделать подпись человека на бумаге крайне сложно. В цифровом мире, если злоумышленники получают доступ к закрытому ключу ЭЦП руководителя компании (путем хакерской атаки, фишинга или социального инжиниринга), они получают возможность генерировать любые МЧД от его имени. Судебная практика исходит из жесткой позиции: лицо, на которое оформлена ЭЦП, несет всю полноту рисков и ответственности за необеспечение конфиденциальности ключа. Суды крайне неохотно признают сделки недействительными по ст. 183 ГК РФ (представительство без полномочий), если они подписаны валидной ЭЦП лица. В итоге представляемый оказывается заложником технических регламентов безопасности, а его реальная воля полностью замещается фактом владения цифровым ключом.

Раздел 5. Анализ судебной практики и коллизий правоприменения

Для подтверждения выдвинутых теоретических тезисов необходимо обратиться к анализу актуальной судебной практики, которая наглядно иллюстрирует пробелы в регулировании цифрового представительства.

Дело о «технической валидности» при фактическом отзыве

В рамках рассмотрения одного из споров в Арбитражном суде Московского округа (2024 г.) истец оспаривал договор поставки, подписанный его бывшим представителем по электронной доверенности. Выяснилось, что за день до подписания договора представляемый направил заявление об отзыве полномочий через внутреннюю систему компании и издал соответствующий приказ. Однако в силу технического сбоя шлюза интеграции данные не успели своевременно выгрузиться в единый реестр МЧД ФНС. Контрагент, совершая сделку, проверил МЧД через автоматический сервис, получил статус «действительна» и заключил договор.

Суд первой инстанции признал договор действительным, сославшись на ст. 189 ГК РФ, указав, что третьи лица считаются извещенными об отзыве доверенности только после внесения сведений в официальный реестр. Таким образом, суд отдал приоритет цифровой записи в государственном реестре перед реальным фактом прекращения волеизъявления доверителя. Это подтверждает, что в судебной практике цифровая форма начинает довлеть над материальным содержанием правоотношений.

Проблема разграничения ответственности при компрометации ЭЦП

Другим показательным примером является практика арбитражных судов по спорам о несанкционированном заключении договоров от имени юридических лиц с использованием ЭЦП. В деле, рассмотренном Арбитражным судом Поволжского округа (2025 г.), главный бухгалтер компании, используя оставленный в компьютере токен ЭЦП генерального директора, сформировала электронную доверенность на имя своего сожителя, который впоследствии заключил ряд невыгодных для фирмы сделок.

Компания пыталась оспорить данные сделки, утверждая, что директор не имел воли на выдачу этой МЧД. Однако суды всех инстанций отказали в удовлетворении иска. В обоснование было указано, что закон возлагает на владельца сертификата ЭЦП безусловную обязанность по контролю за его сохранностью. Поскольку подпись была технически подлинной, контрагенты действовали добросовестно, опираясь на показатели информационной системы. Риск неправомерного использования цифровых реквизитов был полностью возложен на представляемого, что подчеркивает жесткость цифровой среды к традиционным цивилистическим механизмам защиты прав пострадавшей стороны сделки.

Заключение и предложения по совершенствованию законодательства

Подводя итог проведенному масштабному исследованию теоретико-правовой трансформации института представительства в эпоху цифровизации, можно сформулировать следующие ключевые выводы:

1. Машиночитаемая доверенность (МЧД) и электронная цифровая подпись (ЭЦП) не разрушают классическую систему гражданского права, а выступают как закономерный этап эволюции правовой формы. МЧД является цифровым способом фиксации односторонней сделки, а ЭЦП — ее неотъемлемым технологическим реквизитом.
2. В цифровой среде возникновение полномочий представителя регулируется не единичным действием, а сложным юридическим составом, включающим в себя материальные, технические и регистрационные элементы. Риск дефекта любого из этих элементов несет представляемый.
3. Происходит опасное смещение правовых акцентов: содержательный принцип добросовестности подменяется формальной технической валидацией кода информационными системами, что существенно снижает уровень защищенности реального волеизъявителя.

Для гармонизации отечественного гражданского законодательства и восстановления баланса интересов участников цифрового оборота предлагается реализовать следующие законодательные новеллы:

Модернизация статьи 185 ГК РФ. Дополнить статью положением, прямо закрепляющим нормативный приоритет реального материально-правового содержания воли представляемого лица над техническими и программными показателями информационных систем. Необходимо установить, что в случае возникновения неустранимых технических ошибок в распределенных реестрах ведения МЧД, суды обязаны принимать любые иные подлинные доказательства наличия или отсутствия воли доверителя.

Реформирование статьи 189 ГК РФ. Ввести дифференцированный подход к моменту признания третьих лиц извещенными об отзыве МЧД. В случае, если представляемый совершил все зависящие от него действия по отзыву цифровой доверенности, но система оператора допустила задержку в публикации данных, риск негативных последствий должен перекладываться на оператора информационной системы.

Внесение изменений в ст. 182 ГК РФ в части ограничения ответственности за скомпрометированную ЭЦП. Законодательно закрепить презумпцию отсутствия полномочий (по аналогии со ст. 183 ГК РФ), если представляемый докажет в суде (с привлечением экспертов в области компьютерно-технической экспертизы), что его закрытый криптографический ключ ЭЦП выбыл из его владения в результате противоправных действий третьих лиц помимо его воли. Это позволит защитить бизнес от катастрофических убытков, вызванных киберпреступностью, и вернет институту представительства его исконную волевую природу.

Литература:

1. Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая) от 30.11.1994 № 51-ФЗ (ред. от 11.03.2024) // Собрание законодательства РФ. — 1994. — № 32. — Ст. 3301.
2. Федеральный закон «Об электронной подписи» от 06.04.2011 № 63-ФЗ (последняя редакция) // Российская газета. — 2011. — № 75.
3. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 23.06.2015 № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» // Российская газета. — 2015. — № 140.
4. Мейер, Д. И. Русское гражданское право: в 2 ч. / Д. И. Мейер. — Москва: Статут, 2003. — Ч. 1. — 442 с. (Переиздание фундаментального труда).
5. Шершеневич, Г. Ф. Учебник русского гражданского права / Г. Ф. Шершеневич. — Москва: Статут, 2005. — 461 с. (Переиздание фундаментального труда).
6. Гонгало, Б. М. Гражданское право: Учебник. В 2 т. / под ред. Б. М. Гонгало. — 4-е изд., перераб. и доп. — Москва: Статут, 2023. — Т. 1. — 544 с.
7. Крашенинников, П. В. Гражданский кодекс РФ. Общие положения о финансовых сделках: Постатейный комментарий к главам 42–46 / П. В. Крашенинников. — Москва: Статут, 2023. — 240 с.
8. Суханов, Е. А. Сравнительное корпоративное право / Е. А. Суханов. — Москва: Статут, 2022. — 452 с.
9. Определение Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда РФ от 20.01.2022 по делу № А40–124354/2020 // Собрание судебной практики ВС РФ. — 2022.
10. Рожкова, М. А. Цифровое право: Теоретико-правовые основы введения концепта / М. А. Рожкова // Журнал российского права. — 2022. — № 4. — С. 5–18.