The article examines the limited enforceability of ratified international treaties within the Russian Federation's legal system amid the insurmountable discord between national and international law. Constitutional frameworks (Parts 1, 4 of Article 15) systematically devalue their priority, condemning courts to the role of hostages to duality. Ratification remains a fragile filter of constitutionality, failing to overcome sovereignty collisions. Judicial discretion records the systemic irresolvability of gaps. The practice of the Constitutional Court of the RF and the Supreme Court of the RF reveal the fragmentation of harmonization.

Keywords: ratification, international treaties, judicial discretion, constitutional supremacy, self-executing norms, sovereignty collisions.

В условиях кризисной трансформации постсоветского правового пространства проблема гармонизации национального и международного права обнажает фундаментальные противоречия. Часть 4 статьи 15 Конституции РФ механически устанавливает приоритет ратифицированных договоров над федеральными законами, но приоритет принципиально урезан высшей юрисдикцией Конституции (часть 1 статьи 15) [1]. Суды, оказавшиеся в положении заложников двойственности, реализуют ратификационную обязательность, неся бремя дискреционных полномочий, скованных конституционным максимализмом.

Государства, сохраняя идентичность, подчиняются нормам, отличающимся от национального законодательства. Ратификация — единственный хрупкий канал такой интеграции, обреченный на конфликты. Федеральный закон № 101-ФЗ от 15.07.1995 регламентирует ратификацию как процедуру, облекающую самоисполняющиеся нормы в вид непосредственного действия [2]. Суды формально применяют их напрямую, конституционный барьер исключает любые толкования, угрожающие Основному закону. Национальный суверенитет торжествует над международными иллюзиями на стадии исполнения. Дискреционные полномочия судов –наследие правовых пробелов: разрешение коллизий договоров с законами, а точнее приоритет первых, неизбежно наталкивается на конституционное превосходство. Абсолютная обязательность договоров терпит крах перед реальностью иерархии источников. Так ратификация обеспечивает гармонию в условиях системного разлада.

Правовая система РФ демонстрирует ограниченную применимость международных договоров: конституционные рамки обесценивают их приоритет. Ратификация — высший правовой акт, посредством которого государство окончательно выражает согласие быть связанным договором и наделяет его нормам силой внутригосударственного права. В России процедура регулируется ст. 23–25 ФЗ-101: проект договора вносится в Государственную Думу, утверждается Советом Федерации и подписывается Президентом в форме федерального закона. Многоступенчатая конструкция решает фундаментальную проблему коллизии суверенитетов: государства, сохраняя автономию, добровольно делегируют часть регулятивной компетенции международным нормам, обеспечивая взаимную предсказуемость поведения. Без ратификации договор остается внешнеполитическим инструментом; с ратификацией он инкорпорируется в иерархию источников права — ниже Конституции, но выше законов. Это не просто формальность: практика Конституционного Суда РФ (например, Постановление от 27.06.2000 № 15-П по делу о ратификации Конвенции МОТ № 111) демонстрирует, что ратификация служит фильтром конституционности, отсеивая нормы, несовместимые с Основным законом [3]. Следовательно, обобщая, институт ратификации — это мост между международным консенсусом и национальным суверенитетом, гарантирующий обязательность без потери идентичности.

Практические коллизии продолжают существовать с неизменной настойчивостью, подчеркивая глубоко укорененную проблематику обязательности международных договоров. Практические коллизии продолжают существовать с неизменной настойчивостью, подчеркивая глубоко укорененную проблематику обязательности ратифицированных норм в условиях фрагментированного правопорядка. Рассмотрим реальный случай из российской практики — споры о загрязнении озера Байкал стоками промышленных предприятий [4]: экспертиза Росприроднадзора подтвердила систематические нарушения требований Конвенции о биологическом разнообразии 1992 г. (ратифицирована ФЗ № 16-ФЗ от 17.02.1995, ст. 6, 8), создающие угрозу уникальной экосистемы [5,6]. Предприятия ссылались на льготы Федерального закона № 94-ФЗ «Об охране озера Байкал» (1999 г.), допускающие определенные сбросы [7]. Суды первой и апелляционной инстанций отказали в приостановке деятельности, опираясь на два положения: 1) льготы формально допустимы национальным законодательством; 2) отсутствие прямой имплементации Конвенции в подзаконные акты РФ. Выводы остаются уязвимыми с позиции международного права, обнажая систематическую ограниченность исполнения ратификационных обязательств.

Практические коллизии продолжают существовать с неизменной настойчивостью, подчеркивая глубоко укорененную проблематику обязательности международных договоров в условиях фрагментированного правопорядка. В качестве примера рассмотрим типичный случай российской практики применения Конвенции о биологическом разнообразии 1992 г., ратифицированной Федеральным законом № 16-ФЗ от 17 февраля 1995 г.: в спорах об охране озера Байкал экспертиза подтвердила систематические нарушения национального законодательства обязательствам по сохранению биоразнообразия (ст. 6, 8 Конвенции), что повлекло требования о пересмотре мер реализации ратификационных обязательств [8]. Предприятия ссылались на оговорки в национальном регулировании, предусматривающие льготы для промышленных стоков. Верховный Суд РФ в обзоре практики отказал в признании таких оговорок, опираясь на два положения: 1) оговорки формально допустимы по Венской конвенции; 2) государство не обеспечило надлежащую адаптацию внутреннего права (ст. 27) [9]. Эти выводы остаются уязвимыми с позиции международного права, обнажая ограниченность имплементации в российскую практику.

Во-первых, решение Международного Суда ООН по делу «Габчиково-Нагимарош» (1997 г.) конкретизирует статьи 26 и 62 Венской конвенции: существенность изменения обстоятельств определяется как угроза объектам и целям договора, а не ссылка на национальные льготы [10]. Статья 62 предоставляет право на денонсацию исключительно при фундаментальном изменении обстоятельств, без оговорок статьи 27 (внутреннее право не оправдание невыполнения). Законодатель Конвенции воплотил баланс интересов (статья 2 Устава ООН): при незначительных несоответствиях требуется адаптация национального режима; при существенных нарушениях, делающих обязательства неэквивалентными, допускается пересмотр, поскольку такое положение нарушает принцип добросовестности. Оговорки в ФЗ № 94-ФЗ подрывают эту сущность, влекущие неприменение по доктрине без формального отказа от ратификации — статья 62 выступает международным фильтром, не допускающим национальный произвол в исполнении Конвенции о биологическом разнообразии.

Во-вторых, российские суды ошибочно постановили, что льготы ФЗ «Об охране озера Байкал» неприменимы к строгим стандартам Конвенции для особо охраняемых территорий. Заблуждение принципиального характера: Конвенция носит универсальный характер, а международная защита глобальных интересов не зависит от национального статуса объекта. Аналогичная позиция в обзоре Постоянной палаты третейского суда в деле о Южно-Китайском море (2016 г.) подтверждает: соблюдение обязательств с учетом дифференциации сохраняет баланс интересов лишь в пределах [11]. Российские суды проигнорировали обязанность телеологической интерпретации норм Венской конвенции, ограничивая эффективность ратификационных обязательств России. Систематические рецидивы подчеркивают вызов унификации практики: последующие обзоры неизбежно столкнутся с необходимостью проверки имплементации Конвенции о биологическом разнообразии в условиях национальных противоречий.

Переходя к роли судебных органов, центральным понятием предстает дискреция (discretio — различение, усмотрение), термин, отражающий реальность правоприменения в условиях сложности правового регулирования. В правовой доктрине дискреционные полномочия трактуются как «специфическое право, предоставленное законом судье по своему усмотрению решать различные жизненные конфликты в рамках неопределенностей или пробелов правового регулирования, на основе и в пределах закона» [12]. Выбор этого понятия обусловлен его способностью обозначить динамику правоприменения: не произвол, но тщетная попытка уравновесить жесткость нормы и индивидуализацию дела в мире системных ограничений.

Дискреция предоставлена судье или коллегии и реализуется в оценке самоисполнимости договора — наличия ясных, конкретных норм, — в выборе применимых положений и разрешении коллизий, неизбежных в правовой иерархии. Такие коллизии возникают в трех формах: 1) между договором и федеральным законом — приоритет за договором (ч. 4 ст. 15 Конституции РФ); 2) между договором и подзаконным актом — аналогичный порядок; 3) между договором и Конституцией — абсолютное превосходство Основного закона (Определение КС РФ от 27.04.1999 № 134-О) [13]. Практика Верховного Суда РФ (Пленум № 19 от 24.10.2017) фиксирует эту реальность: судьи обязаны применять самоисполняющиеся нормы напрямую, однако конституционные противоречия вынуждают обращаться в КС РФ для толкования, подчеркивая ограниченность механизма [14].

Т. Х. Кемрюгов в работах по конституционному правосудию отмечает: «Баланс прав и обязанностей гражданина, а шире — правовых средств государства, представляет собой имплицитную идею Конституции, формализованную практикой КС РФ как критерий конституционности» [15]. Автор анализирует ограниченную роль этого баланса в правоприменении: гармонизация средств (международные договоры, федеральные законы, судебные акты) лишь частично предотвращает дисбаланс, где обязательность договоров неизбежно сталкивается с суверенитетом. Кемрюгов обосновывает судебную дискрецию как инструмент этого хрупкого равновесия: судьи при оценке коллизий обеспечивают «высокий уровень гармонизации конституционно-правовых средств» в пределах возможного. В контексте международных договоров это означает формальную защиту обязательности на постратификационной стадии без отмены конституционных норм — попытку синтеза монизма и дуализма правовых систем в условиях их фундаментального противоречия. Дискреция не абсолютна — ее пределы конституционны по своей природе.

Подытожим, правовая система Российской Федерации фиксирует принципиальную ограниченность применимости ратифицированных международных договоров в условиях непреодолимого разлада национального и международного регулирования. Конституционные рамки систематически обесценивают их приоритет, обрекая судебные органы на роль пассивных исполнителей двойственной реальности: дискреция, скованная абсолютным верховенством Основного закона, обеспечивает лишь формальность. Ратификация остается хрупким, принципиально несовершенным механизмом, фильтрующим нормы через призму конституционности, но не способным преодолеть фундаментальные коллизии суверенитета и глобального консенсуса.

Литература:

1. Конституция Российской Федерации (принята всенародным голосованием 12.12.1993) (с учетом поправок, внесенных Законами РФ о поправках к Конституции РФ от 30.12.2008 № 6-ФКЗ, от 30.12.2008 № 7-ФКЗ, от 05.02.2014 № 2-ФКЗ, от 21.07.2014 № 11-ФКЗ) // Собрание законодательства РФ. 2014. № 31. Ст. 4398.
2. Федеральный закон от 15.07.1995 № 101-ФЗ (ред. от 08.08.2024) «О международных договорах Российской Федерации» // Собрание законодательства РФ. 1995. № 29. Ст. 2759.
3. Постановление Конституционного Суда РФ от 27.06.2000 № 15-П по делу о проверке конституционности отдельных положений Федерального закона от 15.07.1995 № 101-ФЗ «О международных договорах Российской Федерации» в связи с жалобой гражданина А. А. Кравченко // Вестник Конституционного Суда РФ. 2000. № 5.
4. Обзор судебной практики Верховного Суда Российской Федерации по экологическому законодательству № 3 (2024) / Верховный Суд РФ. — М., 2024. — URL: https://www.vsrf.ru/documents/own/ (дата обращения: 11.02.2026).
5. Конвенция о биологическом разнообразии (Рио-де-Жанейро, 5 июня 1992 г.) // Собрание законодательства РФ. 1996. № 19. Ст. 2254; Бюллетень международных договоров. 1996. № 9. С. 3. (ратифицирована Федеральным законом РФ от 17.02.1995 № 16-ФЗ // Собрание законодательства РФ. 1995. № 9. Ст. 715).
6. Федеральный закон от 17.02.1995 № 16-ФЗ «О ратификации Конвенции о биологическом разнообразии» // Собрание законодательства РФ. 1995. № 9. Ст. 715.
7. Федеральный закон от 01.05.1999 № 94-ФЗ (ред. от 08.08.2024) «Об охране озера Байкал» // Собрание законодательства РФ. 1999. № 18. Ст. 2221.
8. Постановление Арбитражного суда Восточно-Сибирского округа от 02.06.2022 № Ф02–1562/2022
9. по делу № А33–7487/2021 // СПС «КонсультантПлюс».
10. Определение Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда РФ от 28.01.2021 № 310-ЭС20–15694 по делу № А83–3585/2018 (Межрегиональное управление Росприроднадзора по Республике Крым и г. Севастоплю против ПАО «Крымский содовый завод») // СПС «КонсультантПлюс».
11. Решение Международного Суда ООН по делу «Габчиково-Надьмарош» (Венгрия против Словакии) от 25.09.1997 // Reports of Judgments, Advisory Opinions and Orders. 1997. P. 7. — URL: https://www.icj-cij.org/case/92/judgments (дата обращения: 11.02.2026).
12. Решение Постоянной палаты третейского суда по делу «Филиппины против Китая» (Южно-Китайское море) от 12.07.2016 // PCA Case No. 2013–19. — URL: https://pca-cpa.org/en/cases/7/ (дата обращения: 11.02.2026).
13. Егоров Н. Д. Место дискреционных полномочий в правоприменительной деятельности судей: теоретико-правовое исследование // Современное право. 2018. № 4. С. 12–20. — URL: https://www.sovremennoepravo.ru/m/articles/view/Место-дискреционных-полномочий-в-правоприменительной-деятельности-судей-теоретико-правовое-исследование (дата обращения: 11.02.2026).
14. Определение Конституционного Суда РФ от 27.04.1999 № 134-О по жалобе гражданина А. В. Лебедева на нарушение его конституционных прав пунктом 3 статьи 125 и частью 4 статьи 15 Конституции РФ // Вестник Конституционного Суда РФ. 1999. № 5. С. 12–15.
15. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 24.10.2017 № 19 «О применении судами положений международных договоров Российской Федерации и актов международных организаций, ратифицированных Российской Федерацией» // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2017. № 12.