The article examines the systemic conflict between the territorial nature of intellectual property law and the transnational architecture of the Internet. Key gaps in judicial and enforcement practice are analyzed. The insufficiency of traditional repressive measures amid the proliferation of generative artificial intelligence is substantiated. A conclusion is drawn regarding the necessity of a paradigm shift in IP protection.

Keywords: intellectual property, Internet, information intermediaries, digital piracy, generative artificial intelligence, cross-border disputes, digital evidence.

Интеллектуальная собственность (далее — ИС) как правовой феномен относится к числу наиболее сложных конструкций в юриспруденции [1]. В отличие от вещного права, где объект защиты имеет физическую оболочку и локализован в пространстве, объекты ИС нематериальны. Их природа дуалистична, поскольку это одновременно результаты интеллектуальной деятельности или средства индивидуализации, существующие, лишь в момент их восприятия или использования.

История правового регулирования ИС насчитывает более трех столетий. Отсчет традиционно ведут от Статута королевы Анны (1710 г.), впервые закрепившего авторские права, и последующего развития патентного права в эпоху промышленной революции. Фундамент современной международной системы заложен Парижской (1883 г.) и Бернской (1886 г.) конвенциями.

Теоретическая проблема ИС заключается в искусственном создании дефицита. Информация по своей экономической природе неконкурентна: ее потребление одним лицом не уменьшает доступность для других. Право ИС внедряет в эту среду механизм исключительности, предоставляя автору временную монополию для стимулирования творчества и инноваций. Баланс между интересами правообладателя и общественным достоянием исторически выстраивался для материальных носителей, где копирование требовало значительных затрат времени и ресурсов [1].

С распространением сети Интернет система претерпела кардинальные изменения. Цифровая среда нивелировала стоимость копирования и распространения, сделав их мгновенными и глобальными. В результате правовая охрана объектов ИС в интернете превратилась в зону перманентного конфликта, где классические правовые догмы сталкиваются с особенностями киберпространства [1].

Собственно ситуация порождена несоответствием масштабов. Законы об интеллектуальной собственности строго территориальны: они действуют исключительно в пределах юрисдикции государства, их принявшего. Интернет же по своей архитектуре атерриториален и глобален [1].

Асимметрия порождает каскад производных проблем правоприменения. К примеру, правообладатель обнаруживает нарушение; сервер, физически хранящий контент, расположен в дата-центре в Нидерландах; доменное имя зарегистрировано через регистратора на Кипре или в «серой» зоне; бенефициарный владелец сайта проживает в США или использует подставные лица в юрисдикциях со слабым правовым контролем [12].

Закономерно возникает сложный вопрос о подсудности. Российский суд, руководствуясь ст. 1252 ГК РФ, может принять решение о пресечении действий, нарушающих исключительное право, и вынести определение о блокировке [1]. Исполнение данного решения за рубежом требует процедуры экзекватуры. На практике это упирается в отсутствие двусторонних договоров о правовой помощи или в публичный порядок иностранного государства. Зарубежные хостинг-провайдеры игнорируют решения национальных судов, не подкрепленные актами их собственной юрисдикции. Правообладатель оказывается в правовом вакууме, вынужденный инициировать дорогостоящие процедуры в иностранных судах, что экономически нецелесообразно при большинстве нарушений.

Ситуацию усугубляет сущность интернета, изначально проектировавшаяся с учетом устойчивости и децентрализации, что сегодня играет на руку нарушителям. Идентификация нарушителя стала одной из самых ресурсоемких задач. Использование офшорных хостингов, оплата услуг криптовалютой, регистрация доменов на «дропов» и применение анонимных сетей делают установление субъекта нарушения практически невозможным в досудебном порядке [1].

Дополнительное напряжение создает позиция информационных посредников. Хостинг-провайдеры, регистраторы и социальные сети формально подчиняются законам, но на практике выстраивают бюрократические барьеры. Получая претензию от правообладателя, они зачастую отказывают в раскрытии данных пользователя, ссылаясь на законодательство о защите персональных данных или на тайну связи [5]. Парадокс заключается в том, что нормы, созданные для защиты приватности граждан, используются пиратскими структурами как щит, легитимизирующий бездействие посредника.

Скорость цифровых процессов также несовместима с темпами традиционного судопроизводства [12]. Цифровой контент может быть тиражирован на миллионы устройств за секунды. К моменту, когда правообладатель фиксирует нарушение и получает судебный акт о принятии обеспечительных мер, экономический ущерб уже нанесен.

Борьба с пиратскими сайтами напоминает известную аркадную игру. Как только Роскомнадзор вносит домен в реестр запрещенных сайтов, владельцы ресурса в течение нескольких часов разворачивают десятки «зеркал» — то есть точные копии веб-сайта, размещённые на другом доменном адресе и/или на другом сервере. Правоприменительная машина заведомо проигрывает в скорости автоматизированным скриптам нарушителей [15].

В этом контексте показательна статья 1253.1 Гражданского кодекса РФ, устанавливающая, что информационный посредник не несет ответственности за нарушение ИС, если он не инициировал передачу информации и не знал о нарушении [4]. Принцип, известный как «Notice-and-Takedown» (уведомление и удаление), на практике работает со значительными сбоями.

Во-первых, наблюдается выраженный формализм. Крупные платформы требуют вступившего в силу судебного решения, чтобы полностью исключить свои риски, перекладывая тяжесть судебных издержек на правообладателя [13].

Во-вторых, размываются границы нейтральности посредника. Если видеохостинг с помощью алгоритмов активно продвигает пиратское видео и монетизирует его, можно ли считать его действия «техническим» предоставлением места в сети. Современное право пока не дает четкого ответа на вопрос о степени ответственности алгоритмических кураторов контента [5].

Отдельного внимания требует процессуальное право, требующее надлежащей фиксации доказательств. В интернете доказательственная база крайне неустойчива: веб-страница может быть удалена за доли секунды. Обычный скриншот суды все чаще признают недопустимым доказательством ввиду легкости его фальсификации [14].

Для обеспечения доказательственной силы необходим нотариальный осмотр сайта или использование специализированных сервисов веб-архивации с применением усиленной квалифицированной электронной подписи и хешированием данных. Эти процедуры требуют значительных финансовых затрат, что создает де-факто неравенство сторон перед законом [14].

Право по своей природе реактивно и неизбежно отстает от технологий. В цифровой среде этот разрыв стал критическим, породив новые правовые коллизии.

Использование защищенных авторским правом текстов и изображений для обучения нейросетей ставит под сомнение основы авторского права [2, 3]. Правообладатели утверждают, что это массовое нарушение прав на воспроизведение. Разработчики ИИ апеллируют к доктрине добросовестного использования. Кроме того, не решен вопрос авторства на результат, созданный ИИ [2]. Ситуацию осложняет асимметрия пользовательских соглашений ведущих платформ. В платных версиях сервисов исключительные права на сгенерированный контент, как правило, передаются пользователю, тогда как в бесплатных тарифах правообладателем нередко признается сам оператор платформы либо устанавливаются жесткие ограничения на коммерческое использование материала. Подобная дифференциация формирует правовую неопределенность, при которой юридический статус одного и того же по природе результата оказывается зависимым не от творческого вклада, а от факта оплаты подписки.

И наконец, технологии глубокого обучения. Они обеспечивают высокоточное копирование внешности и голоса физических лиц, что непосредственно затрагивает сферу действия ст. 152.1 ГК РФ (охрана изображения гражданина) и личные неимущественные права на имя [6]. Существующие механизмы защиты в этой области носят исключительно реактивный характер, поскольку удаление противоправного контента возможно лишь постфактум, после причинения вреда деловой репутации или чести. При этом бремя доказывания факта фальсификации возлагается на пострадавшее лицо, что существенно затрудняет оперативное восстановление нарушенных прав [7].

Схожая проблема рассогласования фактического владения и правового титула характерна для сферы токенизации цифровых активов. Развитие экосистемы Web3 и рынка невзаимозаменяемых токенов (NFT) сформировало устойчивую правовую иллюзию. Приобретатель токена зачастую ошибочно отождествляет покупку цифрового актива с переходом исключительных прав на связанный объект интеллектуальной собственности [8]. Юридически же транзакция фиксирует лишь запись в распределенном реестре. Автоматический переход авторских прав не происходит, если данное условие не имплементировано непосредственно в смарт-контракт, что порождает многочисленные споры о самой правовой природе приобретаемого блага [9, 10].

Коллизии правовой квалификации возникают также в процессах цифровой дистрибуции. Стриминговые сервисы и нелегальные IPTV-приставки обеспечивают передачу произведений в режиме реального времени без их физического сохранения на устройстве конечного пользователя. Подобная модель потребления ставит под сомнение традиционную квалификацию таких действий как «воспроизведение», требуя от правоприменителя расширительного толкования норм Гражданского кодекса РФ для охвата новых технологических форматов [15].

Применение жестких ограничительных мер для противодействия указанным нарушениям несет системные риски, связанные со злоупотреблением правом (ст. 10 ГК РФ). Механизмы блокировки, первоначально разработанные для борьбы с пиратством, все чаще используются как средство недобросовестной конкуренции. Недобросовестные участники рынка используют процедуры удаления контента для цензуры критических материалов или устранения информационных ресурсов конкурентов [14].

Дополнительную сложность представляет разграничение злостного пиратства и добросовестного свободного использования произведения. Современная интернет-культура базируется на ремиксах, пародиях и мемах, где грань между созданием нового творческого продукта и простым заимствованием крайне размыта. Автоматизированные системы фильтрации, например, «Content ID», лишены способности оценивать смысловой контекст, что приводит к массовой блокировке легитимного пользовательского контента и формированию «охлаждающего эффекта» для цифрового творчества [12].

В условиях исчерпания потенциала традиционных судебных и административных механизмов перед лицом столь многогранных вызовов, государства и ключевые участники рынка формируют запрос на внедрение гибридных подходов к регулированию [11]. В Российской Федерации наиболее заметным инструментом стал механизм внесудебных блокировок. Правообладатели получили возможность направлять заявления напрямую в Роскомнадзор. Это существенно сократило время реакции, однако механизм имеет узкую сферу применения и не решает проблему зеркал.

Другим значимым явлением стало подписание «Антипиратского меморандума» между крупнейшими правообладателями и поисковыми системами. Документ предполагает добровольное удаление ссылок на пиратские ресурсы из поисковой выдачи. Несмотря на позитивный эффект, меморандум является соглашением и не распространяется на анонимных нарушителей.

Технические меры, такие как блокировка на уровне DNS и IP-адресов, демонстрируют свою двойственность. Использование общих хостингов и CDN приводит к «коллатеральному ущербу» — ограничению доступа к добросовестным ресурсам, что нарушает конституционное право на поиск информации [1]. Анализ текущей ситуации позволяет заключить, что эволюционный путь адаптации классического права ИС к цифровой среде исчерпал свой потенциал.

Выводы помогают спрогнозировать эволюцию законодательства по трем взаимосвязанным векторам. В сфере регулирования искусственного интеллекта назрела необходимость легализации статуса обучающих датасетов и императивного закрепления ответственности операторов генеративных моделей за массовые нарушения [2, 3]. Параллельно наблюдается постепенный отказ от пассивной модели «уведомление и удаление» в пользу концепции «обязанности заботы», которая возлагает на крупные платформы обязанность по внедрению пропорциональных превентивных мер фильтрации контента [13]. Кроме того, развитие LegalTech открывает возможности для создания распределенных реестров прав на цифровые объекты, способных автоматизировать процедуры фиксации авторства и лицензирования, минимизируя транзакционные издержки [10].

Ключевое противоречие современного правоприменения состоит в механическом переносе догм индустриальной эпохи на реалии цифровой экономики [1]. Практика демонстрирует, что опора исключительно на репрессивные методы обладают системной неэффективностью, поскольку традиционные юридические процедуры принципиально неспособны конкурировать со скоростью и масштабами автоматизированного распространения информации.

Разрешение данной коллизии требует не ужесточения санкций, а трансформации самой архитектуры правоотношений. Это предполагает, с одной стороны, пересмотр сроков и объема охраны для цифрового контента в сторону их разумного ограничения, что расширит сферу свободного использования и снизит экономическую мотивацию к пиратству. С другой стороны, необходим государственный стимул для развития легальных сервисов дистрибуции, делающих контент географически и ценово доступным. Наконец, правовые императивы должны интегрироваться непосредственно в программный код платформ. Внедрение стандартов цифровой маркировки позволит перенести проверку прав на уровень алгоритмов, обеспечивая баланс интересов правообладателей и общества без постоянного вмешательства судебных инстанций.

Литература:

1. Карцхия А. А. Интеллектуальная собственность в киберпространстве: новые условия правоприменения // Мониторинг правоприменения. 2017. № 1. С. 50–52.
2. Казанцев Д. А. Авторские права на результаты деятельности искусственного интеллекта и способы их защиты // Journal of Digital Technologies and Law. 2023. Т. 7, № 4. С. 909–931.
3. Иванов А. А. Ответственность информационного посредника за нарушение интеллектуальных прав в информационно-телекоммуникационной сети // Вестник Поволжского института управления. 2015. № 2. С. 48–49.
4. Терещенко Л. К., Тиунов О. И. Информационные посредники в российском праве // Журнал зарубежного законодательства и сравнительного правоведения. 2016.
5. Постарнак А. М. Анализ зарубежного правового регулирования дипфейков: проблема защиты интеллектуальной собственности // Теория и практика общественного развития. 2023. № 6. С. 269–273.
6. Потапенко С. В. Особенности защиты чести, достоинства и деловой репутации авторов переработанных оригинальных произведений от дипфейков // Право и государство: теория и практика. 2025. № 6. С. 443–446.
7. Болотаева О. С. Реализация интеллектуальных прав в сфере невзаимозаменяемых токенов (NFT) // Право и государство: теория и практика. 2022. № 3.
8. Ходова М. Т., Дзюбанова В. В. Технологии NFT как способ защиты прав интеллектуальной собственности // Юридическая наука. 2022.
9. Василевская Л. Ю. Токен как новый объект гражданских прав: проблемы юридической квалификации цифрового права // Актуальные проблемы российского права. 2019. № 5. С. 111–119.
10. Кожемякин Д. В., Коверченко И. И. Внесудебные процедуры пресечения распространения пиратства на цифровых платформах: обеспечение баланса интересов // Вестник Томского государственного университета. Право. 2023. № 50. С. 132–147.
11. Гашицкий М. С., Козина Е. В. Цифровое пиратство в России: проблемы и пути решений // Форум молодых ученых. 2020.
12. Иванова Л. С. Юридическая ответственность информационных посредников // Образование и право. 2022. № 5. С. 169–173.
13. Терёшин А. А., Вронская М. В. Ответственность за нарушение прав интеллектуальной собственности: теория и практика правоприменения // Вестник науки. 2024.
14. Денисова А. С., Колосова А. В. Медиапиратство и деятельность стриминговых сервисов в условиях новой реальности // Вестник Московского университета. Серия 10. Журналистика. 2020. № 5.