Введение

У государства, как и у крупной экономической системы, есть собственные цели, ограничения, амбиции и стратегические интересы. Современные вызовы — от технологического давления до геополитической изоляции — заставляют государства пересматривать модели экономического развития. В России наблюдается устойчивый тренд на концентрацию ресурсов в руках ограниченного круга «национальных чемпионов» — таких как Сбер, Ростех и другие крупные холдинги, формирующие вертикально интегрированные цифровые и промышленные экосистемы. Эти структуры получают приоритетный доступ к государственным инвестициям, заказам, данным и регуляторным преференциям [9; 10; 11].

Данная логика уже проявлялась в истории экономического развития других стран. Наиболее близким примером является Южная Корея, где крупные семейные конгломераты — чеболи — стали опорой ускоренной индустриализации и одним из факторов «чуда на реке Ханган». Государство концентрировало на них кредиты, внешние займы, технологии и экспортные задания, добиваясь быстрого роста промышленности, экспорта и национальных брендов [3; 4].

Однако, как показывает исторический и теоретический анализ, подобные меры, направленные на краткосрочное технологическое превосходство и укрепление экономической независимости, могут порождать непреднамеренные долгосрочные последствия. В частности, реализация политики поддержки «национальных чемпионов» может вызывать структурный эффект рикошета — феномен, при котором ожидаемый прирост эффективности компенсируется системными издержками: снижением конкуренции, монополизацией рынков, блокировкой инноваций и стагнацией. В цифровой экономике к этим издержкам добавляются закрытость платформ, зависимость малого бизнеса от API и платежных контуров крупных экосистем, а также концентрация данных [1; 13; 15].

Цель статьи состоит в том, чтобы показать, что формирование промышленных государственно-корпоративных экосистем (ПГКЭ) несёт в себе риск структурного эффекта рикошета, аналогичного по логике тому, который изучается в энергетике. Для достижения цели поставлены следующие задачи: проанализировать исторический опыт Южной Кореи и эволюцию чеболей как институциональной модели; выявить черты современных российских ПГКЭ; определить институциональные ловушки, препятствующие формированию конкурентной и инновационной среды; обосновать необходимость перехода к проактивной государственной политике, учитывающей риск структурного рикошета.

Научная новизна статьи заключается в системном переносе теории рикошета на процессы промышленной и цифровой трансформации через призму институциональной зависимости. Если в энергетике рикошет означает частичную потерю ожидаемой экономии вследствие роста потребления, то в промышленной политике аналогичный механизм может выражаться в поглощении ожидаемого эффекта от цифровизации институциональными издержками: ростом рыночной власти крупных игроков, снижением конкуренции и закреплением закрытых технологических контуров [1; 18; 19].

1. Чеболи Южной Кореи: от истории успеха к институциональной зависимости

1.1. Исторический контекст: две Кореи после войны

После окончания Корейской войны в 1953 году обе части полуострова находились в состоянии глубокой разрухи. Однако их экономические траектории вскоре начали расходиться радикально. Северная Корея в 1950-х годах обладала более развитой тяжёлой промышленностью, унаследованной от японского колониального периода, тогда как Южная Корея оставалась аграрной страной с массовой безработицей и зависимостью от американской помощи [3; 4].

1961 год стал точкой мощного толчка для Юга — был выбран путь государственного капитализма, ориентированного на экспорт и технологическое развитие. Эта модель не сводилась к свободному рынку: государство выступало не только регулятором, но и архитектором промышленной структуры, определяя приоритетные отрасли, каналы финансирования и круг компаний, которые должны были стать опорой модернизации [3].

1.2. Роль государства в рождении чеболей

Пак Чон Хи отказался от доктрины импортозамещения, доминировавшей во многих развивающихся странах, и запустил экспортно-ориентированную индустриализацию. Государство стало не просто регулятором, а активным инвестором и архитектором экономики. Было выбрано несколько семейных бизнес-групп, уже имевших предпринимательский опыт, после чего в отношении них начала проводиться политика целевой поддержки [3; 4].

— Финансовая поддержка: через государственные банки чеболям предоставлялись льготные кредиты, тогда как доступ к капиталу для других участников рынка был более ограниченным.

— Доступ к технологиям: государство поощряло заключение лицензионных соглашений с западными и японскими компаниями, что позволяло быстро переносить технологические решения в национальную промышленность.

— Защита внутреннего рынка: тарифы и административные барьеры ограничивали конкуренцию со стороны иностранных фирм.

— Целевое распределение ресурсов: врамках пятилетних планов правительство определяло приоритетные отрасли — текстиль, судостроение, электронику, автомобилестроение — и направляло туда капитал, энергию и рабочую силу [3; 4].

Ключевым инструментом координации стала Федерация корейской промышленности, созданная в 1960-е годы при участии государства и крупнейших бизнес-групп. Она позволяла согласовывать действия правительства и чеболей, но одновременно усиливала зависимость промышленной политики от узкого круга корпораций. На первом этапе такая координация выглядела условием ускоренного роста, но позднее стала одним из источников институциональной инерции [3].

1.3. Основные чеболи

Таблица 1

Основные южнокорейские чеболи

Источник: составлено автором по материалам [3; 4; 5; 8].

1.4. Технологическое чудо, экономический рост и глобальное лидерство

Благодаря синергии государства и чеболей Южная Корея совершила «сжатую модернизацию». Первоначально многие компании опирались на лицензионное производство и копирование западных технологий, но к 1980–1990-м годам перешли к собственному технологическому развитию. Samsung укрепил позиции в электронике и полупроводниках, Hyundai — в автомобилестроении и судостроении, LG — в бытовой технике, химии и телекоммуникациях, SK Group — в нефтехимии, телекоммуникациях и полупроводниках [4; 5; 8].

Для оценки масштаба модернизации можно использовать несколько расчетных показателей. ВВП на душу населения Южной Кореи вырос с уровня около 1,07 тыс. долл. США в 1961 г. до 11,4 тыс. долл. США в 1993 г., а экспорт увеличился с 14,75 млн долл. США в январе 1966 г. до 8,1 млрд долл. США в декабре 1993 г. [6; 7]. В исходном черновике эти значения были обозначены как «млн $», но по смыслу и данным источников речь идет о тысячах долларов по ВВП на душу населения и миллиардах долларов по экспорту.

Таблица 2

Расчетные показатели роста Южной Кореи в период формирования модели чеболей

Источник: расчет автора по данным [3; 6; 7].

Данные табл. 2 показывают, что модель чеболей действительно обеспечила мощный экономический рывок. В выбранном ряду ВВП на душу населения увеличился более чем в 10 раз, а экспортный показатель — более чем в 500 раз. Это подтверждает, что государственно-корпоративная концентрация ресурсов может быть эффективной на этапе догоняющей индустриализации.

Но к концу 1990-х годов положительный эффект начал сочетаться с обратными последствиями. Крупные группы активно наращивали заемное финансирование, расширялись в разные отрасли и становились всё более связанными с государственными решениями. Во время азиатского финансового кризиса 1997 года такая модель показала уязвимость: чрезмерная долговая нагрузка и концентрация экономической власти превратились в фактор системного риска [3; 5].

1.5. Институциональные последствия модели чеболей

То, что начиналось как стратегия ускоренного роста, постепенно стало институциональной ловушкой. С одной стороны, чеболи обеспечили технологический рывок, экспортную ориентацию и создание национальных брендов. С другой стороны, их усиление привело к монополизации ключевых секторов, зависимости малого бизнеса от крупных групп, снижению инновационной гибкости и росту лоббистского влияния.

— Монополизация ключевых секторов: крупные группы концентрируют контроль над производственными цепочками, финансовыми ресурсами и каналами экспорта.

— Подавление малого бизнеса: независимые компании вынуждены работать как поставщики или подрядчики крупных структур, а не как самостоятельные конкуренты.

— Снижение инновационной гибкости: стратегические решения принимаются внутри закрытых корпоративных контуров, а не через открытую рыночную конкуренцию.

— Долговая уязвимость: к кризису 1997 года многие чеболи оказались перегружены обязательствами, что усилило системный риск.

— Институциональная зависимость: государство и крупные корпорации стали взаимно зависимыми, поэтому реформирование модели оказалось сложным даже после выявления ее слабых сторон.

Таким образом, южнокорейский опыт важен не только как пример успеха, но и как предупреждение. Мобилизационная концентрация ресурсов может давать быстрый рост, однако без своевременных ограничителей она превращается в устойчивую систему, где крупным игрокам выгодно сохранять сложившиеся правила, а новым участникам трудно конкурировать на равных.

2. Современные промышленные государственно-корпоративные экосистемы в России

Под промышленной государственно-корпоративной экосистемой (ПГКЭ) в данной статье понимается интегрированная структура, объединяющая крупную корпорацию, государственные инвестиции и заказы, доступ к данным, платформам и технологиям, а также расширение в смежные отрасли. Такая экосистема действует не только как коммерческий субъект, но и как проводник государственной промышленной и технологической политики.

К российским примерам можно отнести Сбер, Ростех, Ростелеком и отдельные цифровые платформы. Сбер из банковской организации постепенно превратился в многоотраслевую цифровую экосистему, соединяющую финансовые сервисы, ИИ, облачные решения, кибербезопасность, e-commerce, медиа, логистику и другие направления [9]. Ростех представляет промышленно-технологический вариант ПГКЭ, связанный с оборонно-промышленным комплексом, авиацией, радиоэлектроникой, медицинским оборудованием и импортозамещением [10]. Ростелеком формирует инфраструктурную экосистему на основе телекоммуникаций, дата-центров, облачных сервисов, кибербезопасности и цифровых государственных решений [11].

Отдельно можно учитывать Яндекс в период до корпоративной реструктуризации 2024 года. Он не является государственно-корпоративной структурой в прямом смысле, но важен как пример цифровой платформенной концентрации: поиск, реклама, такси, доставка, карты, облачные сервисы, медиаплатформы и образование были объединены в единую экосистемную логику. После сделки 2024 года российские активы Яндекса перешли к консорциуму российских инвесторов, поэтому в статье он рассматривается как пример цифровой платформы, а не как прямой аналог ПГКЭ [12].

Таблица 3

Признаки российских промышленных государственно-корпоративных экосистем

Источник: составлено автором по открытым материалам компаний и информационным источникам [9; 10; 11; 12].

Общие черты с чеболями:

— Государственная поддержка как основа роста.

— Вертикальная интеграция и выход за рамки исходной деятельности.

— Доступ к стратегическим ресурсам: данным, лицензиям, инфраструктуре и государственным заказам.

— Формирование неформальных барьеров для новых игроков.

— Слияние экономических и политико-административных стимулов.

— Риск снижения вклада в национальную инновационную среду при одновременном росте прибыли и масштаба экосистемы.

Именно это отличает ПГКЭ от обычной крупной компании. Она не просто конкурирует на рынке, а способна задавать правила взаимодействия для других участников: через API, стандарты, платежные механизмы, облачную инфраструктуру, доступ к данным и условия подключения к сервисам. На начальном этапе такая модель может быть функциональной: государство получает управляемого партнера, бизнес — доступ к крупной инфраструктуре, граждане — быстрые цифровые сервисы. Риск появляется тогда, когда экосистема становится не инструментом развития конкуренции, а заменой конкурентной среды.

3. Возможные институциональные ловушки в российских ПГКЭ

Гипотеза исследования состоит в том, что данные ловушки создают устойчивую, но неэффективную систему, где участникам рынка выгоднее использовать связи, доступ к инфраструктуре и административные возможности, чем конкурировать по качеству и технологической новизне. В такой ситуации эффект рикошета проявляется не сразу: на первом этапе крупные экосистемы действительно ускоряют цифровизацию, но затем часть ожидаемого эффекта возвращается в виде институциональных потерь.

С опорой на подход Матраевой и Васютиной, а также на теорию институциональных ловушек, можно выделить несколько механизмов: эффект координации, эффект обучения, эффект сопряжения, культурную инерцию и лоббирование [1; 2]. Для цифровых экосистем дополнительно целесообразно учитывать эффект имитации, эффект экосистемного расширения и эффект «выбора без выбора».

Таблица 4

Институциональные ловушки цифровой трансформации в ПГКЭ

Источник: составлено автором на основе [1; 2; 13; 15; 16; 17].

Первые пять ловушек сохраняют исходную логику статьи и связаны с классической институциональной инерцией: координацией, обучением, сопряжением, культурной привычкой и лоббированием. Последние три ловушки добавлены для учета цифровой специфики. Платформы могут создавать иллюзию выбора, расширяться в смежные сферы и подменять реальную инновационность формальным импортозамещением.

4. Расчет риска структурного рикошета

Для прикладной оценки предложен авторский коэффициент риска структурного рикошета (КСР). Он не является эконометрической моделью и используется как экспресс-инструмент институциональной диагностики. Коэффициент позволяет формализовать качественное сравнение чеболей и российских ПГКЭ.

КСР = Σ(wᵢ × bᵢ) / (3 × Σwᵢ),

где bᵢ — балльная оценка выраженности институциональной ловушки от 0 до 3; wᵢ — вес ловушки; 3 — максимальный балл по каждой ловушке. В базовом варианте всем ловушкам присвоен одинаковый вес. Интерпретация: 0–0,33 — низкий риск; 0,34–0,66 — средний риск; 0,67–1,00 — высокий риск.

Таблица 5

Авторская оценка риска структурного рикошета для чеболей и российских ПГКЭ

Источник: рассчитано автором на основе сравнительного анализа [3; 5; 9; 10; 11; 12; 13].

Полученные значения КСР показывают высокий риск структурного рикошета в обеих моделях. Для чеболей этот риск уже проявился исторически: ускоренный рост сопровождался долговой перегрузкой, падением роли самостоятельных игроков и системной уязвимостью во время кризиса 1997 года. Для российских ПГКЭ риск пока носит преимущественно предупреждающий характер: он связан с концентрацией данных, инфраструктуры, государственных заказов и технологических стандартов.

Содержательно структурный рикошет можно представить следующим образом. Государство направляет ресурсы крупным экосистемам для импортозамещения, цифровизации и технологической безопасности. Ожидаемый эффект состоит в росте производительности, снижении зависимости от внешних поставщиков и ускоренном создании отечественных технологических решений. Но реакция системы может оказаться иной: доминирующие игроки укрепляют положение, конкуренция смещается от качества продукта к доступу к ресурсам, а малые компании становятся зависимыми от инфраструктуры экосистем. В результате часть ожидаемого инновационного эффекта теряется.

5. Рекомендации: от реактивной поддержки к проактивному регулированию

Для предотвращения институциональных ловушек и структурного рикошета необходима смена парадигмы государственной политики. Поддержка крупных игроков может сохраняться как инструмент технологической устойчивости, но она должна сопровождаться институциональными ограничителями, обеспечивающими конкуренцию, открытость и развитие альтернативных центров инноваций.

1. Признание эффекта рикошета на уровне стратегического планирования — включение его в оценку рисков при разработке промышленных программ.

При оценке программ цифровизации необходимо учитывать не только ожидаемый технологический эффект, но и возможные институциональные последствия: концентрацию рынка, зависимость поставщиков, закрытость стандартов и вытеснение независимых компаний.

2. Антимонопольное регулирование экосистем — ограничение чрезмерной вертикальной интеграции, обеспечение открытого доступа к API, данным и инфраструктуре.

Важно оценивать не только долю компании на отдельном рынке, но и ее способность контролировать данные, интерфейсы, платежные контуры и доступ к пользователю.

3. Поддержка альтернативных центров силы — развитие университетских холдингов, инновационных кластеров, независимых ИТ-компаний и региональных технологических центров.

Такая поддержка снижает риск того, что технологический суверенитет будет отождествляться только с крупнейшими корпорациями.

4. Создание институционального мониторинга — системы оценки не только экономической эффективности, но и институциональных последствий государственных мер.

Мониторинг должен учитывать число независимых поставщиков, открытость стандартов, долю МСП в цепочках поставок, доступность инфраструктуры и уровень реальной конкуренции.

5. Разделение функций государства как заказчика, регулятора и участника рынка.

Если государство одновременно поддерживает крупного игрока, заказывает у него решения и регулирует рынок, возрастает риск смещения правил в пользу уже доминирующей структуры. Поэтому необходимы прозрачные критерии поддержки и регулярная оценка ее последствий.

Заключение

Формирование промышленных государственно-корпоративных экосистем — это не временная реакция на кризис, а новая форма институциональной зависимости, напоминающая модель южнокорейских чеболей. В условиях санкционного давления и технологической изоляции такая модель может быть понятной и даже необходимой, поскольку крупные корпорации обладают капиталом, инфраструктурой, данными, кадрами и административной устойчивостью.

Без учёта эффекта рикошета и институциональных ловушек Россия рискует повторить часть южнокорейского сценария: краткосрочный успех может перейти в долгосрочную зависимость от ограниченного круга крупных игроков. Южная Корея смогла создать глобальные промышленные корпорации, но одновременно столкнулась с монополизацией, долговой перегрузкой и снижением роли самостоятельных участников рынка.

Теория эффекта рикошета, изначально разработанная для энергетики, оказывается полезным инструментом анализа структурных процессов в экономике. Её применение позволяет выявить системную компенсацию выгод, возникающую при концентрации ресурсов, данных и власти. В промышленной и цифровой политике рикошет проявляется не как рост потребления энергии, а как потеря части ожидаемого инновационного эффекта из-за институциональных издержек.

Главный вывод состоит в том, что цифровая трансформация должна оцениваться не только по скорости внедрения технологий и объему инвестиций, но и по качеству институциональной среды. Долгосрочная технологическая безопасность достигается не только через поддержку крупнейших корпораций, но и через конкуренцию, открытые стандарты, разнообразие поставщиков, независимые инновационные центры и постоянный мониторинг институциональных рисков. Только переход от реактивной поддержки «чемпионов» к проактивной политике устойчивого институционального развития позволит избежать повторения исторических ошибок и построить действительно конкурентоспособную инновационную экономику.

Литература:

1. Matraeva L., Vasyutina E., Korolkova N., Kaurova O. Identifying rebound effects and formulating more sustainable energy efficiency policy: a global review and framework // Energy Research & Social Science. 2022. Vol. 85. URL: https://doi.org/10.1016/j.erss.2021.102402 (дата обращения: 07.06.2026).
2. Полтерович В. М. Институциональные ловушки и экономические реформы // Экономика и математические методы. 1999. Т. 35. Вып. 2.
3. Amsden A. H. Asia’s Next Giant: South Korea and Late Industrialization. New York: Oxford University Press, 1989.
4. Kim K. Chaebols and Their Effect on Economic Growth in South Korea // Korean Social Sciences Review. 2013.
5. Chaebol // Encyclopaedia Britannica. URL: https://www.britannica.com/topic/chaebol (дата обращения: 07.06.2026).
6. World Bank. GDP per capita (current US$) — Korea, Rep. URL: https://data.worldbank.org/indicator/NY.GDP.PCAP.CD?locations=KR (дата обращения: 07.06.2026).
7. Trading Economics. South Korea Exports. URL: https://tradingeconomics.com/south-korea/exports (дата обращения: 07.06.2026).
8. The chaebols: The rise of South Korea’s mighty conglomerates // CNET. 2015. URL: https://www.cnet.com/ (дата обращения: 07.06.2026).
9. ПАО Сбербанк. Годовые отчеты и финансовые результаты. URL: https://www.sberbank.com/ru/investor-relations/reports-and-results (дата обращения: 07.06.2026).
10. Государственная корпорация Ростех. О Госкорпорации. URL: https://rostec.ru/about/ (дата обращения: 07.06.2026).
11. ПАО Ростелеком. О компании. URL: https://www.company.rt.ru/about/info/ (дата обращения: 07.06.2026).
12. Yandex split finalised as Russian assets sold in $5.4 bln deal // Reuters. 2024. URL: https://www.reuters.com/markets/deals/yandex-nv-finalises-54-bln-deal-sell-russian-businesses-2024–07–15/ (дата обращения: 07.06.2026).
13. OECD Digital Economy Outlook 2024. Vol. 1: Embracing the Technology Frontier. Paris: OECD Publishing, 2024. URL: https://doi.org/10.1787/a1689dc5-en (дата обращения: 07.06.2026).
14. UNCTAD. Digital Economy Report 2019: Value Creation and Capture: Implications for Developing Countries. Geneva: United Nations, 2019.
15. Khan L. M. Amazon’s Antitrust Paradox // Yale Law Journal. 2017. Vol. 126. P. 710–805.
16. Parker G. G., Van Alstyne M. W., Choudary S. P. Platform Revolution. New York: W. W. Norton & Company, 2016.
17. Rochet J.-C., Tirole J. Platform Competition in Two-Sided Markets // Journal of the European Economic Association. 2003. Vol. 1. № 4. P. 990–1029.
18. Jevons W. S. The Coal Question. London: Macmillan, 1865.
19. Saunders H. D. The Khazzoom-Brookes Postulate and Neoclassical Growth // The Energy Journal. 1992. Vol. 13. № 4. P. 131–148.
20. Jovanovic M., Sjödin D., Parida V. Co-evolution of platform architecture, platform services, and platform governance: expanding the platform value of industrial digital platforms // Technovation. 2021.