Ежегодно суды рассматривают тысячи дел, связанных с реабилитацией граждан. Однако правоприменители сталкиваются с серьезными трудностями при определении круга управомоченных лиц; установлении объема возмещаемого вреда и исчислении компенсации морального вреда; а также при доказывании незаконности и необоснованности примененных мер принуждения. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 29 ноября 2011 г. № 17 [4, п. 1], хотя и существенно упорядочило правоприменительную практику, не устранило всех коллизий и пробелов, особенно в части применения части 3 статьи 133 УПК РФ. Изменения, внесенные в УПК РФ в 2022–2024 годах [3], также требуют научного осмысления. Дискуссионным остается и вопрос о правовой природе ответственности государства перед лицами, незаконно подвергнутыми мерам процессуального принуждения: соотношение норм главы 18 УПК РФ со статьей 1070 ГК РФ по-прежнему вызывает споры.

Принципиально важно разграничить два понятия: «право на реабилитацию» (ч. 2 ст. 133 УПК РФ), возникающее у лиц, подвергшихся уголовному преследованию по реабилитирующим основаниям, и «право на возмещение вреда» (п. 3 ч. 2 ст. 133 УПК РФ), возникающее у любого лица, незаконно подвергнутого мерам процессуального принуждения, в том числе у свидетелей, потерпевших и иных участников, не являвшихся подозреваемыми или обвиняемыми. Как справедливо отмечает В. В. Николюк, в главе 18 УПК РФ объединены нормы разнопланового характера. Если институт реабилитации (ч. 2 ст. 133) достаточно развит, то положения, регулирующие возмещение вреда по ч. 3 ст. 133 и ст. 139 УПК РФ, являются «менее развитыми и малочисленными», носят общий характер и не образуют самостоятельного института [2, с. 12–13, 18].

А. Н. Глыбина и Ю. К. Якимович критикуют действующую редакцию ч. 3 ст. 133 УПК РФ, полагая, что включение в состав субъектов права на возмещение вреда потерпевшего, свидетеля или иного участника, не подвергавшегося уголовному преследованию, противоречит самой идее реабилитации. Они предлагают предоставить таким лицам право на возмещение вреда в порядке статьи 1070 ГК РФ, а не главы 18 УПК РФ [1, с. 146]. Однако более правильным представляется подход, закрепленный в пункте 6 Постановления Пленума № 17: физические лица, не указанные в ч. 2 ст. 133 УПК РФ, незаконно подвергнутые мерам процессуального принуждения, имеют право на возмещение вреда в порядке главы 18 УПК РФ [4, п. 6]. Тем самым Пленум признал самостоятельность основания, предусмотренного ч. 3 ст. 133 УПК РФ.

В. В. Николюк определяет основную группу субъектов этого права как: а) участников уголовного судопроизводства, не подвергаемых уголовному преследованию (свидетель, потерпевший, понятые и др.); б) лиц, не имеющих процессуального статуса, в отношении которых применялись принудительные меры в связи с производством следственных действий [2, с. 18]. При этом Пленум не дает развернутого перечня и не уточняет, какие именно действия считать «мерами процессуального принуждения», поэтому предложенная Николюк концепция расширительного толкования остается востребованной.

Главная проблема реализации ч. 3 ст. 133 УПК РФ — неопределенность процедуры. Законодатель, провозгласив право на возмещение вреда любому лицу, не создал четкого алгоритма. Теоретически механизм выглядит так: обжалование меры принуждения (ст. 124, 125 или 165 УПК РФ) → признание ее незаконной → обращение в суд за выплатой (ст. 399 УПК РФ) → исполнение. Однако на практике эта цепочка разрывается. Как отмечает Николюк, «закон предоставляет гражданам право уже по ходу производства по делу предъявить требование о возмещении вреда... Но заинтересованные участники не используют данного права» [2, с. 22]. Анализ практики 2018–2024 годов подтверждает, что успешное применение ч. 3 ст. 133 УПК РФ остается единичным.

Кроме того, острой процессуальной проблемой является «раздвоенность» порядка. Л. К. Острикова указывает, что требования о возмещении имущественного вреда рассматриваются в порядке ст. 399 УПК РФ, а требования об упущенной выгоде и компенсации морального вреда — в порядке гражданского судопроизводства [5, с. 108–109]. Это вынуждает пострадавшего инициировать минимум два процесса, что влечет дополнительные затраты и риск противоречивых решений.

Особого внимания заслуживает позиция В. В. Николюк относительно права подозреваемого и обвиняемого на возмещение вреда по ч. 3 ст. 133 УПК РФ. Автор справедливо отмечает, что уголовное преследование может длиться годы, и все это время лицо может незаконно содержаться под стражей. Ожидать окончания дела и реабилитации — значит оставлять человека без защиты на длительный срок. Исходя из этого, формулируются три условия: мера принуждения признана незаконной; лицу реально причинен вред; по делу не принято итогового решения (производство продолжается) [2, с. 24–25]. Однако опросы, проведенные Николюк, показали, что почти три четверти судей, адвокатов и прокуроров относят возмещение вреда подозреваемому и обвиняемому исключительно к реабилитационным процедурам [2, с. 19]. Эта теоретически обоснованная позиция остается нереализованной на практике.

Еще одна проблема — узкое понимание «мер процессуального принуждения». Незаконный обыск в жилище, выемка документов, освидетельствование, получение образцов для сравнительного исследования — все эти действия существенно ограничивают конституционные права, но, не будучи прямо поименованными в разделе IV УПК РФ, нередко не рассматриваются судами как основание для возмещения вреда по ч. 3 ст. 133 УПК РФ. Как обоснованно предлагает Николюк, для целей данной нормы понятие мер принуждения должно толковаться расширительно, включая любые действия, ограничивающие конституционные права граждан [2, с. 27–28].

В связи с изложенным представляется необходимым дополнить Постановление Пленума № 17 разъяснениями о порядке применения ч. 3 ст. 133 УПК РФ. Следует разъяснить, что под «любым лицом» понимаются все участники судопроизводства и иные лица, не имеющие процессуального статуса; что понятие «мер процессуального принуждения» охватывает также следственные действия принудительного характера (обыск, выемка, освидетельствование и др.); что правовым основанием для возмещения вреда является судебное решение о признании акта или действия незаконным либо постановление прокурора или руководителя следственного органа по жалобе в порядке ст. 124 УПК РФ; что требования таких лиц подлежат рассмотрению в порядке главы 18 УПК РФ без необходимости обращения в гражданский процесс. Такое разъяснение не требует изменения закона, но способно скорректировать правоприменительную практику.

Таким образом, основными препятствиями для эффективной реализации ч. 3 ст. 133 УПК РФ являются: ограничительное толкование круга управомоченных лиц, узкое понимание «мер процессуального принуждения» и отсутствие единообразного подхода в судебной практике, порожденное недостаточностью официальных разъяснений Верховного Суда РФ. Преодоление этих проблем возможно разъяснениями, что позволит без изменения закона направить судебную практику в русло конституционного смысла ч. 3 ст. 133 УПК РФ.

Литература:

1. Глыбина, А. Н. Реабилитация и возмещение вреда в порядке реабилитации в уголовном процессе России / А. Н. Глыбина, Ю. К. Якимович. — Томск: Издательство Томского университета, 2006. — 146 с.
2. Николюк, В. В. Возмещение вреда лицу, незаконно подвергнутому мерам уголовно-процессуального принуждения: автореферат диссертации... кандидата юридических наук: 12.00.09 / Николюк Валерия Вячеславовна. — Москва, 2011. — 33 с.
3. О внесении изменений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации: федеральный закон от 07.10.2022 № 384-ФЗ. — Текст: электронный // КонсультантПлюс: справочно-правовая система. — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_428316/ (дата обращения: 01.05.2026).
4. О практике применения судами норм главы 18 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, регламентирующих реабилитацию в уголовном судопроизводстве: постановление Пленума Верховного Суда РФ от 29.11.2011 № 17 (ред. от 09.12.2025). — Российская газета. — 2011. — 5 дек. — № 273.
5. Острикова, Л. К. Объем, размер и порядок возмещения вреда, причиненного при осуществлении уголовно-процессуальной деятельности / Л. К. Острикова. // Lex russica. — 2017. — № 5 (126). — С. 105–115.