Преступления экстремистской направленности относятся к числу сложных категорий уголовных дел, поскольку их общественная опасность связана не только с внешней формой поведения лица, но и с мотивом, целью, идеологической направленностью, способом распространения информации и воздействием на неопределенный круг лиц. В 2025 г., согласно данным МВД России, было зарегистрировано 2241 преступление экстремистской направленности, что на 30,4 % больше, чем в 2024 г.; одновременно общее количество зарегистрированных преступлений снизилось на 7,3 % [1].

Дополнительное значение имеет то, что значительная часть таких деяний связана с информационно-телекоммуникационной средой. Глава МВД России В. А. Колокольцев, характеризуя ситуацию за 2025 г., отметил, что количество зарегистрированных МВД преступлений экстремистской направленности «увеличилось более чем на 20 %», а выявление противоправных деяний ведется на ранней стадии, включая блокировку информации в сети Интернет [2].

Проблема поддержания государственного обвинения по делам экстремистской направленности состоит в том, что обвинение нередко рискует приобрести формальный характер. Между тем по делам данной категории суду необходимо представить не общий вывод об «опасности взглядов» подсудимого, а доказанную систему обстоятельств, подтверждающих преступный характер конкретного деяния.

В этом отношении показательна позиция В. С. Кряжева, который в статье 2024 г. указывает на проблему, связанную с «формальным подходом к формированию и оценке доказательств» по делам об экстремизме [3, с. 20]. Если доказательства представлены разрозненно, без связи с признаками состава преступления, обвинительная позиция теряет убедительность даже при наличии значительного объема материалов дела. На наш взгляд, именно формализация доказывания является одной из главных проблем поддержания государственного обвинения по делам экстремистской направленности.

Нормативная основа подтверждает необходимость повышенной доказательственной осторожности. Пленум Верховного Суда Российской Федерации разъясняет, что при рассмотрении уголовных дел о преступлениях экстремистской направленности необходимо обеспечивать баланс между охраной публичных интересов и защитой конституционных прав, включая свободу мысли, слова, совести, массовой информации и право распространять информацию законным способом [4]. Представляется, что государственный обвинитель должен доказывать не сам факт резкости, эмоциональности или конфликтности высказывания, а наличие признаков уголовно наказуемого деяния.

Особое значение имеет доказывание мотива. В соответствии с разъяснениями Верховного Суда РФ, по уголовным делам данной категории подлежат доказыванию «мотивы совершения указанных преступлений» [4]. Мотив ненависти либо вражды не может выводиться автоматически из текста публикации, принадлежности лица к определенной группе, использования символики или участия в спорной дискуссии. Он должен подтверждаться совокупностью доказательств: содержанием высказываний, предшествующим поведением лица, обстоятельствами размещения материала, перепиской, выбором адресата, реакцией аудитории, принадлежностью к объединению, характером распространяемых материалов и иными данными.

С. В. Криштопов, исследуя уголовно-правовое противодействие преступлениям экстремистской направленности, определяет политическую ненависть как «внутреннее осознанное побуждение лица совершить преступление» [5, с. 11]. Данная формулировка важна для понимания процессуальной сложности доказывания: мотив относится к внутренней сфере личности, но в уголовном судопроизводстве он должен быть установлен через внешние, проверяемые и допустимые доказательства. Поэтому государственный обвинитель обязан показать суду, каким образом внутреннее побуждение проявилось во внешнем поведении подсудимого.

Не менее сложным является доказывание публичности. В делах, связанных с интернет-публикациями, публичность нельзя считать доказанной только потому, что материал обнаружен в цифровой среде. Верховный Суд РФ прямо связывает уголовную ответственность по ст. 282 УК РФ с тем, что действия совершены публично, в том числе с использованием информационно-телекоммуникационных сетей, включая сеть Интернет [6]. Однако сама по себе техническая возможность доступа к материалу еще не раскрывает всех обстоятельств публичности. Для суда имеют значение настройки доступа, количество адресатов, характер площадки, действия пользователя по распространению материала, возможность последующего ознакомления других лиц и осознание подсудимым публичного характера размещения.

С. А. Гримальская, анализируя публичные призывы к экстремистской деятельности, справедливо подчеркивает различие между возбуждением ненависти и призывом: для ст. 280 УК РФ требуется именно «призыв к действию», а не простая пропаганда вражды [7, с. 104]. Для государственного обвинителя это разграничение имеет практическое значение. В обвинительной речи необходимо объяснить, почему спорный материал является именно призывом, то есть обращением к другим лицам с побуждением к определенному поведению, а не только выражением оценки, эмоциональной позиции или идеологического суждения.

Цифровой характер многих дел экстремистской направленности усиливает значение доказательственной работы с электронными следами. В современных условиях преступное поведение может выражаться в публикации поста, пересылке файла, размещении комментария, администрировании канала, создании подборки материалов, участии в закрытом сообществе или демонстрации символики в цифровом пространстве. А. Э. Побегайло киберэкстремизм характеризует как «одну из ключевых угроз национальной безопасности России» [8, с. 110]. Поэтому обвинительная позиция должна включать не только смысловой анализ материала, но и процессуально корректное закрепление цифровых доказательств: фиксацию источника, времени размещения, аккаунта, технических признаков доступа, способа распространения и связи аккаунта с конкретным лицом.

При этом нельзя смешивать цифровой след и доказанность вины. Наличие материала в аккаунте, чате или на странице должно быть связано с действиями конкретного субъекта. Государственному обвинителю необходимо показать, кто создал материал, кто его разместил, кто имел доступ к учетной записи, каким образом подтверждается принадлежность аккаунта подсудимому, имел ли он возможность управлять публикацией и осознавал ли характер распространения информации.

Особую роль в делах экстремистской направленности играют экспертные заключения. Они позволяют установить смысловое содержание текста, изображения, видео, символики, аудиозаписи, контекст употребления слов и возможное воздействие материала на аудиторию. И. А. Шайхразиев отмечает, что эксперт устанавливает «общий смысловой посыл исследуемого материала» [9, с. 272]. Однако экспертное заключение не должно подменять юридическую оценку. Это принципиально важно, поскольку вопрос о наличии состава преступления относится не к компетенции эксперта, а к компетенции суда.

Пленум Верховного Суда РФ прямо указывает, что заключение эксперта по делам экстремистской направленности «не имеет заранее установленной силы» и оценивается в совокупности с другими доказательствами [4]. Более того, перед экспертом не могут ставиться правовые вопросы о том, содержатся ли в тексте призывы к экстремистской деятельности или направлены ли материалы на возбуждение ненависти либо вражды [4]. Следовательно, государственный обвинитель должен проверять пределы экспертного вывода, методику исследования, квалификацию эксперта, полноту исходных материалов и соответствие выводов фактическим данным дела.

В этой связи важна роль специальных знаний. К. А. Шпагин связывает работу по делам экстремистской направленности с необходимостью оптимизации «применения специальных знаний специалистом» в уголовном судопроизводстве и оперативно-розыскной деятельности [10, с. 375]. Для государственного обвинителя это означает необходимость активной позиции в суде: при необходимости следует ходатайствовать о допросе эксперта или специалиста, уточнять методику исследования, раскрывать суду значение специальных терминов, сопоставлять экспертный вывод с иными доказательствами и не допускать превращения экспертизы в единственное основание обвинения.

На наш взгляд, обвинительная позиция по делам экстремистской направленности должна строиться как логическая модель, в которой каждый доказательственный элемент связан с конкретным признаком состава преступления. Сначала прокурор раскрывает событие преступления и действия подсудимого. Затем показывает экстремистскую направленность деяния, мотив ненависти либо вражды, цель или направленность воздействия, публичный характер поведения, цифровой способ совершения, роль конкретного лица и допустимость доказательств. Только после этого возможно убедительное обоснование квалификации и позиции по наказанию.

Отдельного внимания требует разграничение экстремистского поведения и допустимого выражения мнения. В научной литературе последних лет неоднократно подчеркивается, что экстремизм может приобретать информационные формы. Так, А. А. Балашова отмечает, что информация с запрещенным контентом «зачастую общедоступна», а распространители не всегда разграничивают аудиторию на детей и взрослых [11, с. 101]. Вместе с тем общедоступность материала сама по себе не отменяет необходимости доказывать умысел, мотив и направленность действий. Резкая критика, политическая позиция, религиозное суждение, оценка исторического события или конфликтное высказывание не должны автоматически признаваться экстремизмом без установления признаков состава преступления.

Проблема также связана с тем, что экстремизм как социальное явление шире уголовно-правового понятия преступления экстремистской направленности. В. М. Куровский указывает, что экстремизм «тесным образом переплетается» со многими сферами социальной жизни [12, с. 182]. Однако в уголовном процессе это широкое социальное понимание не может заменить строгую правовую квалификацию. Государственный обвинитель обязан удерживать границу между общественной опасностью явления в целом и доказанностью конкретного преступления конкретным лицом.

С учетом изложенного можно выделить несколько типичных ошибок при поддержании государственного обвинения по делам экстремистской направленности. К ним относятся подмена доказывания мотива общей характеристикой взглядов подсудимого, автоматическое признание публичности интернет-материала, некритическое использование экспертного заключения, отсутствие анализа цифрового следа, слабая связь доказательств с признаками состава преступления и недостаточное внимание к доводам защиты. Каждая из этих ошибок снижает убедительность обвинительной позиции и создает риск нарушения баланса между публичными интересами и правами личности.

Решение обозначенной проблемы видится в переходе от формального поддержания обвинения к доказательственной модели обвинительной позиции. Такая модель предполагает, что государственный обвинитель еще до судебного разбирательства определяет круг обстоятельств, подлежащих доказыванию, проверяет качество цифровых доказательств, анализирует экспертные заключения, прогнозирует доводы защиты и формирует структуру будущей обвинительной речи. При этом обвинительная речь должна быть не эмоциональным осуждением взглядов подсудимого, а правовым объяснением того, какие доказательства подтверждают событие преступления, виновность, мотив, публичность и правильность квалификации.

Поддержание государственного обвинения по делам экстремистской направленности требует от прокурора повышенной профессиональной подготовки и самостоятельной аналитической позиции. Особенность таких дел состоит в том, что доказыванию подлежат не только событие преступления и виновность лица, но и экстремистская направленность деяния, мотив ненависти либо вражды, публичность, цифровой контекст и пределы экспертных выводов. На наш взгляд, ключевая проблема современной практики заключается в риске формального обвинения, когда сложная доказательственная работа заменяется ссылкой на заключение эксперта или общей негативной характеристикой материала.

Преодоление этой проблемы возможно через построение обвинительной позиции как системы взаимосвязанных доказательственных элементов. Государственный обвинитель должен показать суду, какие именно обстоятельства подтверждают преступный характер деяния, каким образом внутренний мотив проявился во внешнем поведении, почему материал был публичным, как цифровые следы связаны с подсудимым и почему экспертные выводы соответствуют иным доказательствам.

Литература:

1. Глава МВД рассказал о росте экстремистских преступлений на 20 % // Сетевое издание «Ведомости». URL: https://www.vedomosti.ru/society/news/2026/02/19/1177695-o-roste-ekstremistskih (дата обращения: 07.05.2026).
2. МВД в 2025 году зарегистрировало на 20 % больше экстремистских преступлений // Информационное агентство «Тасс». URL: https://tass.ru/proisshestviya/26495445 (дата обращения: 07.05.2026).
3. Кряжев В. С. Экстремизм реальный и экстремизм формальный: некоторые проблемы правоприменительной практики // Адвокатская практика. 2024. № 1. С. 19–23.
4. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 28 июня 2011 г. № 11 (ред. от 23.12.2025) «О судебной практике по уголовным делам о преступлениях экстремистской направленности» // Российская газета. — 2011. — № 142; 2026. — № 7.
5. Криштопов С. В. Уголовно-правовое противодействие преступлениям экстремистской направленности: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Москва, 2022. 25 с.
6. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 23 декабря 2025 № 43 «О внесении изменений в некоторые постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации по уголовным делам» // Российская газета. — № 7. — 2026.
7. Гримальская С. А. Публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности: уголовно-правовая характеристика ст. 280 УК РФ // Современное право. 2025. № 7. С. 103–109.
8. Побегайло А. Э. Киберэкстремизм — угроза национальной безопасности // Обозреватель — Observer. 2025. № 5 (112). С. 105–119.
9. Шайхразиев И. А. Заключение эксперта по делам о признании информационных материалов экстремистскими // Молодой ученый. 2024. № 25 (524). С. 272–274.
10. Шпагин К. А. Участие специалиста в раскрытии и расследовании преступлений экстремистской направленности // Вестник Института права Башкирского государственного университета. № 1(29). 2026. С. 372–384.
11. Балашова А. А. Информационный экстремизм: проблемы и пути решения // Вестник Восточно-Сибирского института МВД России. 2023. №. 2. С. 99–108.
12. Куровский В. М. О необходимости криминализации хранения экстремистских материалов // Вестник Восточно-Сибирского института МВД России. 2023. №. 4. С. 180–189.