Введение

В психологии давно изучается вопрос личности психолога как фактора, который оказывает прямое влияние на терапевтический процесс. Исследования К. Роджерса, М. Ламберта, Б. Вампольда показывают, что личностные характеристики терапевта вносят весомый вклад в процесс и результат терапии [6, с. 45]. Некоторые психологи отмечают, что этот вклад сопоставим или даже превышает вклад метода и техник. К примеру, Р. Кочюнас считает, что главным инструментом психологического консультирования выступает личность специалиста, реализующая себя в феномене «Я-как-инструмент» [6, с. 45].

Есть и противоположное мнение. Е. Авдеева пишет, что «психологи и клиенты, которые верят, что именно личность терапевта является основным фактором исцеления <…> по сути, обесценивают труд, знания и опыт психотерапевта, а также его ценности, позволяющие извлекать уроки из опыта». [1, с. 36].

По нашему мнению, личность терапевта с ее ценностями, культурным бэкграундом, гендерной идентичностью и мировоззрением неизбежно присутствует в терапии. Как отмечает Р. Кочюнас, «даже прямо не навязывая клиенту свои ценности, однако придерживаясь в работе определенной философии, мы неизбежно «вносим» в консультирование свое воззрение на систему сущностных вопросов жизни» [6, с. 52].

Это порождает серьезную методологическую и этическую проблему: инструмент не существует вне субъекта, который им пользуется, и сам этот субъект подвержен искажениям, защитам и бессознательным процессам. Если в технически ориентированных подходах (например, КПТ) существует внешний критерий правильности применения метода, то в подходах, где личность терапевта является основным медиатором изменений (клиент-центрированная терапия, экзистенциальная терапия, психоанализ), граница между «рабочим использованием своей личности» и «вторжением» становится размытой.

Цель данной статьи — систематизировать риски и ограничения, связанные с использованием личности психолога как инструмента, и предложить пути их минимизации.

Теоретические основания понятия «личность как инструмент»

Понятие «личность как инструмент» в психотерапии восходит к психоаналитической традиции, где внимание к контрпереносу позволило переосмыслить личные реакции терапевта не как помеху, а как источник диагностической информации. Однако С. Ференци, а затем Х. Кохут и О. Кернберг подчеркивали, что использование личности эффективно лишь в той степени, в какой терапевт осознает свои собственные конфликты [2, с. 85].

В экзистенциально-гуманистической традиции (И. Ялом, Дж. Бьюдженталь) акцент делается на «присутствии» и «встрече», что предполагает максимальную аутентичность терапевта. Однако и здесь подчеркивается, что аутентичность без рефлексии превращается в спонтанность, травматичную для клиента [11, с. 67].

Дж. Бьюдженталь указывает, что в работе психотерапевта «требуется неусыпное внимание к внутреннему миру переживаний клиента при понимании того, что первейшим инструментом, необходимым для этого... является его (психотерапевта) собственная субъективность» [12, p. 3–4]. Ядром субъективности, по его мнению, являются ценности — то, чем человек дорожит в жизни и чему придает особое значение. При этом Бьюдженталь в своей книге «Искусство быть живым» показывает, как его личность оказывала как положительное, так и отрицательное влияние на процесс терапии [12, p. 251]. То же самое демонстрирует И. Ялом в своих книгах [11, с. 112–115].

Таким образом, теоретический консенсус сводится к следующему: личность становится эффективным инструментом только при условии развитой рефлексивности и проработанности собственного бессознательного материала специалиста. Отсутствие этих условий превращает инструмент в источник риска.

Основные риски использования личности как инструмента

Какие же риски возникают при использовании личности как инструмента?

Один из самых очевидных рисков — это контрперенос. Контрперенос — это совокупность бессознательных реакций терапевта на личность и поведение клиента. В современной динамической терапии он рассматривается как ценный, но опасный материал [7, с. 48].

С контрпереносом связаны следующие риски:

1. Терапевт, имеющий непроработанный травматический опыт, может бессознательно «сливаться» с клиентом, теряя терапевтическую позицию. Это проявляется в нарушении границ (чрезмерная поддержка, выход за временные рамки, подарки).
2. При активации собственных нарциссических травм терапевт может бессознательно обесценивать клиента, опаздывать на сессии, забывать детали его жизни.
3. Непроработанные либидозные влечения могут приводить к нарушению этических границ, включая сексуальные отношения с клиентами.

Согласно исследованию Pope, Keith-Spiegel & Tabachnick (2006), около 87 % психологов сообщают о наличии эротических чувств к клиентам хотя бы раз в карьере, но лишь прошедшие личную терапию специалисты демонстрируют способность к этичному удержанию границ [цит. по: 1, с. 55]. Этой проблеме подвержены даже маститые терапевты с большим опытом. Например, Бьюдженталь в книге «Искусство быть живым» (глава «Луиза: послушание и независимость») показывает, как он не смог удержать границы при данном типе переноса. Заканчивая историю терапии, в процессе которой клиентка показывала ему свои эротические фотографии и раздевалась перед ним, он пишет: «Мои собственные желания могли легко повредить этому процессу роста, и, возможно, в какой-то мере так и получилось» [12, с. 251].

Риск нарциссического удовлетворения

Еще один риск заключается в том, что работа психолога удовлетворяет нарциссические потребности человека. К примеру, чувство всемогущества (способность «исцелять»), признание, благодарность. При отсутствии рефлексии эта потребность становится ведущей мотивацией терапевта [1, с. 38]. В таких случаях терапевт неосознанно поддерживает инфантильную позицию клиента, чтобы сохранять роль «спасителя». Он начинает вести клиента туда, где интересно ему самому, удовлетворяя собственное исследовательское любопытство. В ситуации улучшения состояния клиента терапевт бессознательно приписывает результат себе, а не ресурсам клиента, что лишает последнего агентности.

Профессиональная деформация и выгорание

Также важно учитывать, что длительная работа с травмой, страданием и деструктивными паттернами неизбежно влияет на личность психолога. Исследования Т. Д. Карягиной (2013) показывают, что профессиональная деформация выражается в переносе терапевтической позиции в личную жизнь (гиперконтроль, анализ близких), цинизме как защите от эмпатического стресса и формировании паттерна «спасателя» [5, с. 48].

Это может вести к хроническому превышению эмпатического ресурса без адекватного восстановления и к выгоранию, которое проявляется в эмоциональной отстраненности, снижении качества работы и соматизации. Как отмечают Н. В. Кухтова и Л. Г. Шермазян (2015), терапевт может начать занимать позицию «родителя» или «спасителя» не только в кабинете, но и в других социальных контекстах [7, с. 815]. Существует вероятность, что без достаточной личностной устойчивости и системы поддержки терапевт может инкорпорировать травматический материал клиентов.

Это подтверждает мета-анализ Simionato & Simpson (2018), который показывает, что распространенность эмоционального выгорания среди психологов достигает 40–60 %, причем ключевым предиктором является не стаж, а отсутствие личной терапии и супервизионной поддержки [13, с. 1445]. Аналогичные данные приводят Н. И. Олифирович (2014), отмечая, что уровень выгорания прямо коррелирует с дефицитом рефлексивных практик [9, с. 50].

Отметим, что личностная включенность требует огромных энергетических затрат. В отличие от технического навыка, который может быть применен многократно без потери качества, «использование себя» связано с конечным ресурсом внимания, эмпатии и эмоциональной устойчивости. Превышение этого ресурса ведет к декомпенсации.

Личностная включенность как фактор не поддается прямой верификации. Это создает риск злоупотреблений: недобросовестный или непроработанный специалист может прикрываться «аутентичностью» или «интуицией», избегая профессиональной ответственности.

Личность становится безопасным инструментом только при наличии институциональных и профессиональных механизмов, ограничивающих ее деструктивный потенциал. Как подчеркивает В. В. Знаков (2007), ключевую роль здесь играет самопонимание субъекта, которое развивается именно через рефлексивные практики [4, с. 25].

Условия безопасного использования личности как инструмента

Обязательное прохождение личной терапии для психологов — это не просто традиция, а условие профессиональной пригодности. Личная терапия выполняет следующие функции:

1. Проработка собственных конфликтов. Снижает вероятность контрпереносных реакций.
2. Опыт позиции клиента. Формирует эмпатию и понимание того, что переживает клиент.
3. Формирование рефлексивной позиции. Развивает способность отслеживать свои состояния [4, с. 90].

Исследования Л. И. Воробьевой (2009) подтверждают, что личная терапия значимо снижает риск профессиональной деформации [3, с. 87]. Супервизия является ключевым механизмом контроля за использованием личности как инструмента. В отличие от личной терапии, супервизия фокусируется на профессиональных аспектах и позволяет выявлять неосознаваемые паттерны взаимодействия с клиентом, получать обратную связь о границах и этических дилеммах, а также дифференцировать собственные чувства от материала клиента [3, с. 78]. Simionato & Simpson (2018) в своем мета-анализе подчеркивают, что регулярная супервизия снижает риск выгорания в 2,5 раза [13, с. 1450].

Профессиональная устойчивость требует способности к «гибкому переключению» между эмпатической включенностью и выходом из нее. Это достигается через четкие временные и содержательные границы сессии, практики самовосстановления и супервизионную поддержку, а также с помощью умения разграничивать «зоны ответственности»: терапевт отвечает за процесс, клиент — за свою жизнь.

Для психолога критически важным является не просто знание своих личностных особенностей, а понимание их влияния на терапевтический процесс. Как показывает исследование А. Б. Армашовой и Н. В. Клюевой (2018), способность консультанта к обнаружению ценностных оснований собственной работы напрямую связана с эффективностью терапии [2, с. 50].

Заключение

Личность психолога является не просто фактором, но и основным рабочим инструментом в психотерапии и консультировании. Однако этот инструмент обладает специфическими рисками, отличающими его от инструментов технических.

Как пишет Е. Авдеева: «безусловно, отношения являются частью процесса исцеления, но умение понимать их и применять их законы в интересах клиента — ключевой аспект нашей работы» [1, с. 42].

Признание личности инструментом налагает на психолога и профессиональное сообщество повышенную ответственность. Без системы обязательной личной терапии, регулярной супервизии, этической рефлексии и коллегиальной поддержки использование личности как инструмента становится не ресурсом, а фактором риска.

Ключевым требованием к профессионалу становится не только овладение методами, но и постоянная работа над собой, обеспечивающая «безопасность» его личностного инструментария для клиента и устойчивость для себя.

Литература:

1. Авдеева, Е. Любит или не любит? Об эротическом переносе, контрпереносе и злоупотреблениях в терапевтических отношениях / Е. Авдеева, Д. Авдеев. — Москва: Генезис, 2021. — 156 с.
2. Армашова, А. Б. Психологические характеристики, связанные со способностью консультанта к обнаружению ценностных оснований консультирования / А. Б. Армашова, Н. В. Клюева // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. Серия: Социальные науки. — 2018. — № 2. — С. 45–52.
3. Воробьева, Л. И. Антропологический подход к воспитанию / Л. И. Воробьева // Вопросы психологии. — 2009. — № 3. — С. 84–92.
4. Знаков, В. В. Самопонимание субъекта как когнитивная и экзистенциальная проблема / В. В. Знаков // Психологический журнал. — 2007. — Т. 28, № 1. — С. 18–28.
5. Карягина, Т. Д. Эмпатия как фактор профессионального выгорания в помогающих профессиях / Т. Д. Карягина // Консультативная психология и психотерапия. — 2013. — № 2. — С. 38–55.
6. Кочюнас, Р. Основы психологического консультирования / Р. Кочюнас. — Москва: Академический проект, 1999. — 240 с.
7. Кухтова, Н. В. Эмпатия и профессиональное выгорание у психологов-консультантов / Н. В. Кухтова, Л. Г. Шермазян // Психология и психотехника. — 2015. — № 8. — С. 812–820.
8. Майер, У. «Судит как герой, а поступает как подлец»...: Критический анализ теории морального развития Л. Колберга / У. Майер // Психологический журнал. — 2001. — Т. 22, № 4. — С. 76–84.
9. Олифирович, Н. И. Эмпатия и профессиональное выгорание в помогающих профессиях / Н. И. Олифирович // Психологический журнал. — 2014. — Т. 35, № 2. — С. 45–54.
10. Хоффман, М. Эмпатия и нравственное развитие / М. Хоффман // Психология. Журнал Высшей школы экономики. — 2010. — Т. 7, № 3. — С. 56–70.
11. Ялом, И. Лечение от любви. Психотерапевтические новеллы / И. Ялом. — Москва: Класс, 1997. — 288 с.
12. Bugental, J. F. T. The Art of the Psychotherapist / J. F. T. Bugental. — New York: Norton, 1987. — 321 p.
13. Simionato, G. K. Personal risk factors associated with burnout among psychotherapists: A systematic review of the literature / G. K. Simionato, S. Simpson // Journal of Clinical Psychology. — 2018. — Vol. 74, No. 9. — P. 1431–1456.
14. Vasilyuk, F. E. The psychology of experiencing / F. E. Vasilyuk // Soviet Psychology. — 1984. — Vol. 22, No. 3. — P. 3–32.