Автор: Суровцева Екатерина Владимировна

Рубрика: 1. Общие вопросы литературоведения. Теория литературы

Опубликовано в

IV международная научная конференция «Актуальные вопросы филологических наук» (Казань, октябрь 2016)

Дата публикации: 19.09.2016

Библиографическое описание:

Суровцева Е. В. И. Э. Бабель и его письма властям [Текст] // Актуальные вопросы филологических наук: материалы IV Междунар. науч. конф. (г. Казань, октябрь 2016 г.). — Казань: Бук, 2016. — С. 1-4.



Исаак Эммануилович Бабель [1 (13).07.1884, Одесса — 27.01.1940, Москва] — прозаик, драматург, публицист (краткую биографическую справку см. в [3]). Его талант был оценен многими советскими критиками, независимо от их политической ориентации (от А. Воронского и В. Полонского до рапповцев), необычайно высоко. Лестно отозвались о нем даже критики русской эмиграции (например, Г. Адамович), весьма требовательно относящиеся к тому, что происходит в русской советской литературе.

Но, несмотря на это его судьба (не только личная, но и творческая) была очень трагичной. Он постиг причины «крушения гуманизма» в революции, ее неизбежно бесчеловечный характер.

Бабель постоянно поучал самого себя на примере Фурманова и Островского, книги которых «с огромным увлечением читаются миллионами людей… Они формируют душу. Огненное содержание побеждает несовершенство формы». Он заклинает себя овладеть «стилем большевистской эпохи», «работать, как Сталин над словом» [1, с. 386 и 381]. Но так и не смог. Бабель старался не вступать в конфликт с властью, которой демонстрировал свою лояльность в статьях и выступлениях, однако в своих художественных текстах компромиссов почти никогда не допускал. Он предпочел замолчать, перестал печатать свои новые произведения. Его «молчание» становится притчей во языцех, формой скрытой оппозиции, а его попытки «откликнуться» на современность рассказами вроде «Нефти» (1933) или очерка «Путешествие во Францию» (1937) трудно назвать творческими достижениями. Зарабатывать на жизнь Бабелю приходится в основном непрерывными переизданиями и нелюбимой поденщиной в кинематографе (экранизации, «дотягивание» чужих сценариев, текстовки к немым фильмам).

Однако он продолжает писать; иногда читает вслух друзьям, иногда дает почитать друзьям. И все, даже самые расположенные к нему, говорят, что печатать этого нельзя. В. Полонский с удовольствием прочел новые рассказы Бабеля, но печатать их отказался, ссылаясь на «попутническую репутацию» писателя. А. Воронский, прочитав некоторые новые произведения Бабеля, признал их «контрреволюционными», а значит, для публикации не подходящими.

Когда в 1932 г. физик А. Вейсберг, навестив Бабеля в Москве, спросил писателя: «Почему вы больше не пишете? — Бабель ответил: “Кто вам сказал, что я не пишу?” и показал на полке десяток переплетенных томов. Но это были рукописи. Бабель сделал ироническое замечание о возможной судьбе этих текстов, если бы он предложил их издательству» [9, с. 369; 6, с. 22].

Размышляя о причинах и мотивах писательского затворничества, весьма расположенный к нему В. Полонский записал в своем дневнике: «Почему он не печатает? Причина ясна: вещи им действительно написаны. Он замечательный писатель, и то, что он не спешит, не заражен славой, говорит о том, что он верит: его вещи не устареют и он не пострадает, если он напечатает их позже». Однако была и другая причина, гораздо более важная, о чем пишет далее Полонский: написанные Бабелем «вещи» не могут быть опубликованы, «ибо материал их таков, что опубликовать его сейчас вряд ли возможно. Бабель работал не только в Конной, он работал в Чека. Его жадность к крови, смерти, к убийствам, ко всему страшному, его почти садическая страсть к страданиям ограничила его материал. Он присутствовал при смертных казнях, он наблюдал расстрелы, он собрал огромный материал о жестокости революции. Слезы и кровь — вот его материал. Он не может работать на обычном материале, ему нужен особенный, острый, пряный, смертельный. Ведь вся “Конармия” такова. А все, что у него есть теперь — это, вероятно, про Чека. Он и в Конармию пошел, чтобы собрать этот материал. А публиковать сейчас боится. Репутация у него попутническая» [7, с. 198].

Еще одна тема, занимавшая Бабеля в начале 1930-х — коллективизация. Под впечатлением бабелевского рассказа о деревне Полонский записывает: «Читал рассказ о деревне. Просто, коротко, сжато — сильно. Деревня его, так же как и Конармия, — кровь, слезы, сперма. Его постоянный материал. Мужики, сельсоветчики и кулаки, кретины, уроды, дегенераты. Читал и еще один рассказ о расстреле — страшной силы. С такой простотой, с таким холодным спокойствием, как будто лущит подсолнухи, — показал, как расстреливают. Реализм потрясающий, при этом лаконичен до крайности и остро образен. Он доводит осязаемость образа до полной иллюзии. И все это простейшими (как будто) средствами» [7, с. 198–199].

Кроме материальных и творческих проблем у Бабеля были и проблемы иного плана. Он становится «заложником» своей семьи, с середины 1920-х живущей за границей: он дважды выезжает к жене во Францию, в 1927–1928 и 1932–1933 гг.

В письме от 23 июня 1932 г. Каганович пишет Сталину: «М. Горький обратился в ЦК с просьбой разрешить Бабелю выехать за границу на короткий срок. Несмотря на то, что я передал, что мы сомневаемся в целесообразности этого, от него мне звонят каждый день. Видимо, Горький принимает это с некоторой остротой. Зная, что Вы в таких случаях относитесь с особой чуткостью к нему, я Вам об этом сообщаю и спрашиваю, как быть» [8, с. 180].

27 июня 1932 г. Бабель пишет письмо Кагановичу [2, с. 180]. В этом письме писатель просит помочь ему в получении заграничного паспорта для поездки к больной жене, которой «должны сделать в Париже операцию частичного удаления щитовидной железы», чтобы «присутствовать при операции и затем ее и ребенка (трехлетняя дочь, которую <Бабель> еще не видел) в Москву». Писатель оговаривает, что его жена вынуждена была выехать за границу из-за тяжелых семейных обстоятельств. Кроме того, Бабель говорит о том, что из-за постоянной душевной тревоги он не может работать. По письму чувствуется, что писатель действительно очень тревожится за свою семью, не может думать ни о чем другом.

Незадолго до написания письма Бабель обратился в Комиссию ЦК ВКП(б) по выездам за границу с аналогичной просьбой, но решение вопроса затянулось [2, с. 756]. На этот раз ему достаточно быстро было дано разрешение на выезд сроком на 1,5 месяца [2, с. 180]. Хотя Сталин, видимо, с трудом согласился дать это разрешение. В ответ на слова Кагановича вождь пишет ему 26 июня 1932 г. ехидные строки: «По-моему, Бабель не стоит того, чтобы тратить валюту на его поездку за границу» [8, с. 198]. А на бланке постановления ЦК ВКП(б) о выезде Бабеля поперек подписей А. Стецкого, Л. Каганович (который, кстати, дал свое согласие выпустить писателя) начертал: «Решительно против. И. Сталин» (так же поперек всех подписей расписался Постышев) [2, с. 180].

В 1935 г. г. Бабеля «выпускают за рубеж в последний раз, на Международный конгресс писателей в защиту культуры, — по специальному разрешению ЦК» [2, с. 294–295 и 764].

В СССР в 1920–1930-е гг. он ведет «кочевую» жизнь по стране, редко появляясь в Москве. Относительной «оседлости» писатель достигает лишь после того, как у него в Москве появляется новая семья. Каждая поездка Бабеля за границу сопровождалась слухами о «невозвращении». Но, понимая все, что происходит в России, он предпочел остаться в своей стране.

Несомненно, что Бабель стоял на пороге понимания фундаментальных общественно-исторических процессов эпохи — формирования тоталитарного государства как огромной централизованной репрессивно-карательной машины, которая исключала человеческую личность и опиралась на политическую идеологию, замешанную на классовой ненависти, подозрительности, беспощадности к находимым повсюду врагам и схоластической демагогии. Все это претило Бабелю.

Бабель — и в этом он похож на Пришвина — старался избегать официальных литературных собраний, где беспощадная проработка идеологически невыдержанных товарищей по перу неизменно сопровождалась клятвами в верности делу партии. Когда уклониться не удавалось, писатель пытался отделаться шутками. Шутки эти иногда были весьма рискованными. На своем вечере в 1937 г. он неосторожно заявил: «Как только слово оканчивается на «изм», я перестаю его понимать, хотя бы оно было самое простое». Кто-то из бдительных слушателей тут же спросил: «А социализм?» Бабелю пришлось проявить находчивость: «Это я понимаю, это единственное, можно сделать оговорку» [6, с. 54]. Многие удивлялись болезненному интересу Бабеля к органам государственной безопасности. Он общался с видными чекистами, был вхож в дом Ежова, дружил с его женой. Кто-то думал, что Бабель ходит к Ежову из трусости, как бы стремясь предотвратить возможный арест; кто-то считал, что из любопытства. Н. Я. Мандельштам вспоминала разговор, произошедший между Мандельштамом и Бабелем: «О. М. спросил, почему Бабеля тянет к “милиционерам” (эвфемизм для обозначения чекистов — Е. С.). Распределитель, где выдают смерть? Вложить персты? “Нет, — ответил Бабель, — пальцами трогать не буду, а так потяну носом: чем пахнет?”» [4, с. 382].

С 1934 г. за Бабелем шла слежка ОГПУ — НКВД. Осведомители советской охранки постоянно сообщали о своем «подопечном». Так, в ноябре 1934 г. Бабель сказал окружающим его лицам: «Люди привыкают к арестам, как к погоде. Ужасает покорность партийцев и интеллигенции к мысли оказаться за решеткой. Все это — характерная черта государственного режима. Надо, чтобы несколько человек исторического масштаба были во главе страны. Впрочем, где их взять, никого уж нет…» [11, с. 433]. Пятым июля 1936 г. датировано «Донесение 1-го отделения секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР о настроениях И. Э. Бабеля в связи с арестами бывших оппозиционеров» [2, с. 316–318]. К 22 сентября 1936 г. относится «Сводка секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР о настроениях И. Э. Бабеля в связи с завершением процесса так называемого «антисоветского объединения троцкистско-зиновьевского центра» [2, с. 325–326], в которой приводятся такие слова Бабеля: «Мне очень жаль расстрелянных потому, что это были настоящие русские люди. <…> Я считаю, что это не борьба контрреволюционеров, а борьба со Сталиным на основе личных отношений» [2, с. 326]. О процессе правотроцкистского блока Бабель говорил: «Чудовищный процесс. Он чудовищен страшной ограниченностью, принижением всех проблем. <…> Они умрут, убежденные в гибели представляемого ими течения и вместе с тем в гибели коммунистической революции, — ведь Троцкий убедил их в том, что победа Сталина означает гибель революции…» [11, с. 433]. И тут же заявил: «Советская власть держится только идеологией» [11, с. 433]. В феврале 1939 г. Бабель высказался относительно «посредственности нынешнего руководства» ВКП(б) и государства, что представители оппозиции, деятели культуры, захлестнутые волной новых и новых репрессий, «отмечены печатью таланта и на много голов возвышаются над окружающей посредственностью», за что, собственно, они и осуждены: «арестовать — расстрелять!…» [11, с. 433].

15 мая 1939 г. Бабель был арестован (К. Чуковский пишет в своих дневниках, что литературовед Я. Е. Эльсберг доносами погубил Бабеля и Левидова и хотел погубить Макашина [10, с. 339–340, 364–365]). Рано утром люди в военной форме нагрянули на московскую квартиру Бабеля в Большом Николо-Воробинском переулке. Жена писателя А. Н. Пирожкова вспоминает: «Оказалось, что пришедших было четверо, двое полезли на чердак, а двое остались. Один из них заявил; что им нужен Бабель… и что я должна поехать с ними на дачу в Переделкино…

Приехав на дачу, я разбудила сторожа и вошла через кухню, они за мной. Перед дверью комнаты Бабеля я остановилась в нерешительности; жестом один из них приказал мне стучать. Я постучала и услышала голос Бабеля:

— Кто?

— Я.

Тогда он оделся и открыл дверь. Оттолкнув меня от двери, двое сразу же подошли к Бабелю:

— Руки вверх! — скомандовали они, потом ощупали его карманы и прошлись руками по всему телу — нет ли оружия.

Бабель молчал. Нас заставили выйти в другую, мою комнату; там мы сели рядом и сидели, держа друг друга за руки. Говорить мы не могли» [6, с. 293–294].

На даче Бабеля был проведен обыск; в протоколе обыска «под шапкой “взято для доставления в Главное управление Государственной Безопасности следующее” перечислено:

  1. Медкарточка N. 2977 на имя Бабеля И. Э.
  2. Записные книжки с адресами и телефонами — 2 шт.
  3. Записные книжки с записью — 3 шт.
  4. Рукопись разная — 9 папок
  5. Письма разные — 10 шт.
  6. Телеграммы — 2 шт.
  7. Записки на отдельных листках — 8 шт.
  8. Книга под редакцией Каменева» [6, 66].

Из московской квартиры писателя, если верить протоколу, «взято для доставления в Главное управление Государственной Безопасности следующее»:

  1. Паспорт серии МЛ № 623326 на имя Бабель И. Эм.
  2. Профбилет № 034613
  3. Биноклей — 2 (два) № № 257125, 42605
  4. Разных рукописей — 15 (пятнадцать) папок
  5. Разных чертежей — 43 шт. (сорок три)
  6. Схематическ. карта автотранс. дорог — 1 шт.
  7. Иностранных газет — 4
  8. Иностранных журналов — 9
  9. Разных фотокарточек — 110 шт.
  10. Фотопленок обрывков — 12 куск.
  11. Записных книжек — 11 шт.
  12. Блокнотов с записями — 7 шт.
  13. Алфавит с телефонами — 2 шт.
  14. Папка с договорами, судебными и др. справк. — 1
  15. Разных писем — 400 шт.
  16. Разная переписка — 254 л.
  17. Письма, открытки заграничные — 87 шт.
  18. Разных телеграмм — 30 шт». [6, с. 67].

Изъятые рукописи до сих пор не найдены. Видимо, среди пропавших произведений находился роман о чекистах. Сценарист А. Я. Каплер рассказывал в 1974 г., что «вскоре после смерти Сталина на каком-то литературном собрании Фадеев вспомнил отзыв “хозяина” о бабелевском романе. Книга, мол, хорошая, однако издать сейчас (то есть в 1936–1938 гг. — Е. С.) нельзя, разве что лет через десять». В это же время появилась информация, что «для членов Политбюро и верхушки НКВД роман по указанию Сталина отпечатали в количестве пятидесяти экземпляров. Как официальное лицо и руководитель Союза писателей Фадеев пытался найти рукопись Бабеля и даже привлек к поискам Генерального прокурора СССР. Видимо, не получилось…» [6, с. 43].

На допросе Бабель признал все предъявленные ему обвинения. Чуть позже на суде он заявит, что «на предварительном следствии себя и других лиц оговорил по принуждению» [11, с. 436]. Сначала его обвинили в шпионаже в пользу Франции и Австрии, потом — в терроризме.

В сентябре 1939 г. Бабель обращается с письмом к Л. П. Берии [11, с. 437]. Писатель просит разрешить ему привести в порядок отобранные рукописи. Кроме того, он отказывается от своих показаний, данных при допросе, говорит, что «совершил преступление, … оклеветал нескольких лиц».

Когда Бабелю выносили приговор, было снято только обвинение во вредительстве. Писатель обвинялся в том, что он «1. Являлся активным участником контрреволюционной троцкистской организации. 2. Вел шпионскую работу в пользу французской и австрийской разведок. 3. Готовил теракты против руководителей партии и правительства. Считая предварительное следствие законченным, следственное дело № 419 передать в Прокуратуру СССР для направления по подсудности» [11, с. 438]. Но с направлением в суд почему-то медлят и задерживают до особого распоряжения на целый месяц.

5 ноября 1939 г. Бабель пишет на обрывке бумаги письмо Верховному прокурору СССР [11, с. 438], в котором говорит, что хочет сделать важное заявление и просит его выслушать.

А. Н. Пирожкова вспоминает, что перед праздником 7 ноября к ней пришел сотрудник НКВД и попросил дать для Бабеля брюки, носки, носовые платки.

21 ноября 1939 г., не дождавшись ответа из Прокуратуры, опять на обрывке, Бабель пишет еще одно письмо [11, с. 439]. Писатель умоляет вызвать его на допрос. Мысль о том, что он (под пыткой) оговорил некоторых честных людей, обвинив их в антисоветской деятельности, не дает ему покоя. Этот оговор может запутать следствие и даже принести вред Родине, и поэтому Бабель стремится снять этот грех со своей души.

Тем временем следователь опять задерживает дело, теперь до 2 января 1940 г. Бабеля переводят из Лубянки в Бутырку, и оттуда он пишет третье письмо в Прокуратуру, датированное 2 января 1940 г. [11, с. 439–440]. Опять и опять Бабель говорит о том, что оговорил невинных людей (называет И. Эренбурга, Т. Коновалова, О. Бродскую и некоторых других), что «оговор вызван малодушным поведением… на следствии», это «ложь, ни на чем не основанная». Мысль о том, что ложные показания «не служат делу выяснения истины, но вводят следствие в заблуждение», не дает Бабелю покоя.

21 января 1940 г., за день до судебного заседания, Бабель обратился с письмом в Военную коллегию Верховного суда [11, с. 440]. Он пишет, что уже трижды обращался в Прокуратуру с просьбой позволить ему сделать заявление по существу своего дела и о том, что в своих показаниях оклеветал ряд ни в чем не повинных людей. Он просит вызвать в суд некоторых людей, хорошо его знавших (Воронского, Сейфуллину и других), дать ему возможность ознакомиться с делом. Ни одну из его просьб не удовлетворили.

На судебном заседании Бабель говорил: «Я не виновен. Шпионом не был. Никогда ни одного действия не допускал против Советского Союза. В своих показаниях возвел на себя поклеп. Себя и других оговорил по принуждению…» [11, с. 440].

27 января 1940 г. Бабель был расстрелян. Его произведения не печатались в СССР в течение двадцати лет.

25 января 1954 г. вдова Бабеля А. Н. Пирожкова написала письмо Генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко [11, с. 440] с просьбой о пересмотре дела писателя. Она не знала, что формулировка «10 лет без права переписки» означала расстрел, и до сих пор верила, что ее муж «жив и содержится в лагерях». Эту веру поддерживали и справки, получаемые ей ежегодно в справочном бюро МВД СССР.

Дело Бабеля было пересмотрено, он был посмертно реабилитирован. Его возвращение в литературу произошло в 1957 году, когда в Москве было издано «Избранное» с предисловием И. Эренбурга.

Литература:

  1. Бабель И. Э. Сочинения. В 2 томах. М., 1990. Т. 2.
  2. Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. Сост. А. Артизов и О. Наумов. М., 2002.
  3. Ковский В. Е. Бабель И. Э. // Русские писатели 20 века. Биографический словарь. М., 2000. С. 58–60.
  4. Мандельштам Н. Я. Воспоминания. М., 1999.
  5. Пирожкова А. Н. Годы, прошедшие вместе (1932–1939) // Воспоминания о Бабеле. Сост. А. Н. Пирожкова, Н. Н. Юргенева. М., 1989. С. 237–315.
  6. Поварцов С. Исаак Бабель: Портрет на фоне Лубянки // Вопросы литературы. 1994. Вып. 3.
  7. Полонский В. П. Из дневника 1931 года // Воспоминания о Бабеле. Сост. А. Н. Пирожкова, Н. Н. Юргенева. М., 1989. С. 195–200.
  8. Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М., 2001.
  9. Суварин Б. Последние разговоры с Бабелем // Континент. 1980. № 23.
  10. Чуковский К. Дневник. 1901–1969. Том 2: 1930–1969.М.: ОЛМА-Пресс, 2003.
  11. Шенталинский В. «Прошу меня выслушать…» (Последние дни Бабеля) // Возвращение. В 2 вып. Сост. е. И. Осетров, О. А. Салынский. М., 1989. Вып. 1. С. 431–443.
Основные термины (генерируются автоматически): Исаак Эммануилович Бабель, ГУГБ НКВД СССР, написания письма Бабель, правотроцкистского блока Бабель, допросе Бабель, судебном заседании Бабель, Исаак Бабель, отдела ГУГБ НКВД, секретно-политического отдела ГУГБ, прокурору СССР, Бабеля поперек подписей, новые произведения Бабеля, новые рассказы Бабеля, болезненному интересу Бабеля, дверью комнаты Бабеля, Записные книжки, московскую квартиру Бабеля, Последние дни Бабеля, поездка Бабеля, Верховному прокурору СССР.

Обсуждение

Социальные комментарии Cackle
Задать вопрос