The article examines the definition of prohibited information in Russian law and clarifies the relevant criteria to prevent excessive discretion in law enforcement. It examines the principle of legal certainty as applied to restrictions on information and the concept of extremism; compares provisions governing the dissemination of unreliable information and methods for establishing falsity; and identifies difficulties in distinguishing factual statements from value judgments. Proposed measures include applying a general criterion of a real threat to protected interests, Supreme Court guidance on distinguishing facts from opinions, and publishing reasoned decisions declaring materials extremist.

Keywords: legal certainty, prohibited information, extremism, false information, fake news, judicial practice, freedom of expression.

В конституционном тексте формула информационных свобод выглядит просто. Каждый вправе свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию любым законным способом (ч. 4 ст. 29), цензура запрещена (ч. 5 ст. 29), а права и свободы можно ограничить федеральным законом лишь в той мере, в какой это необходимо для защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства (ч. 3 ст. 55) [1]. Простота, впрочем, обманчива. Между «законным способом» и «запрещённой информацией» лежит вся проблема, о которой пойдёт речь дальше.

Запретов за последние годы стало заметно больше, и держатся они на понятиях, которые редко удаётся объяснить без оговорок. «Экстремизм» в Федеральном законе № 114-ФЗ описан длинным перечнем признаков [2]. «Недостоверная общественно значимая информация» появилась в Законе № 149-ФЗ и в Кодексе об административных правонарушениях [3; 4]. «Заведомо ложная информация» и «дискредитация» с 2020 г., а особенно после 2022 г., вошли в Уголовный кодекс и КоАП РФ отдельными составами (ст. 207.1–207.3, 280.3 УК РФ, ст. 20.3.3 КоАП РФ) [5]. Каждое из этих понятий по отдельности защитить можно. Вместе, применительно к конкретному тексту в социальной сети, они образуют систему, в которой человеку трудно заранее понять, где проходит граница.

Тревожные сигналы поступали и раньше. Венецианская комиссия ещё в 2012 г. отмечала, что определения «экстремизма», «экстремистских материалов» и «экстремистской организации» в российском законе сформулированы настолько широко и неточно, что оставляют слишком большой простор для усмотрения, а значит, и для произвола [6]. В отечественной науке об этом пишут не первое десятилетие: О. А. Беглова в 2011 г. задавалась вопросом, любой ли экстремизм противоправен [7], а по оценке А. А. Беженцева и В. Р. Лебедева, закон 2002 г. и сегодня пользуется чрезмерно широкими формулировками [8]. К этому прибавилась цифровая среда, где любое высказывание публично и сохраняется: цена неопределённости выросла. А разрыв между разъяснениями высших судов и практикой нижестоящих стал самостоятельным предметом исследования.

Спор, таким образом, идёт не о том, нужны ли запреты. Нужны, и Конституция прямо это допускает. Вопрос в другом: достаточно ли ясны их критерии, чтобы суды применяли их единообразно, а гражданин мог предвидеть последствия собственных слов.

Правовая определённость в практике Конституционного Суда РФ — понятие многослойное. О. Е. Шишкина и С. С. Бурцева показывают, что оно включает формальную определённость норм, предсказуемость регулирования, стабильность правоотношений и незыблемость вступивших в силу судебных актов [9]. Для нашей темы важен первый слой. Норма отвечает принципу, когда субъект права понимает последствия своего поведения либо прямо из текста, либо после его судебного толкования, а к уголовным нормам предъявляются повышенные требования [10]. Европейский Суд выразил ту же мысль иначе: закон должен быть доступен и сформулирован с такой точностью, чтобы гражданин мог сообразовывать с ним своё поведение и предвидеть, в разумной степени, последствия конкретного действия [11].

Есть и оговорка, без которой разговор был бы нечестным. От оценочных понятий полностью не избавиться, да и не нужно: «общественная опасность», «значимость», «нравственность» всегда останутся оценочными, и тот же Европейский Суд прямо признаёт, что абсолютная точность недостижима, а чрезмерная жёсткость формулировок мешала бы праву приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам [11]. Значит, важно не столько то, есть ли в норме оценочные слова, сколько то, наполняет ли практика эти слова устойчивым содержанием. Это и проверяется ниже.

Статья 1 Закона № 114-ФЗ определяет экстремистскую деятельность через перечень: в нём и насильственное изменение основ конституционного строя, и публичное оправдание терроризма, и возбуждение социальной, расовой, национальной или религиозной розни, и пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку отношения к религии, социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности [2]. Перечень формально закрытый, но его пункты отстоят от насилия на очень разное расстояние, а общего признака, который объединял бы их, в определении нет. О. А. Беглова предлагала ввести именно такой единый критерий — реальную угрозу государственной и общественной безопасности — и указывала на две тенденции в практике: буквальное применение норм без оценки фактического эффекта деяния и ответственность за потенциальный риск вместо реальной опасности [7].

Пленум Верховного Суда РФ неоднократно пытался закрыть этот пробел разъяснениями. Постановление от 28 июня 2011 г. № 11 менялось не раз — в 2016, 2018, 2021 и в декабре 2025 г. [12]. После корректировок суду предписано оценивать совокупность обстоятельств, а не сам факт размещения материала: форму и содержание публикации, комментарии пользователя, его отношение к материалу, характер страницы, объём и частоту размещений. Кроме того, нужно установить, что лицо осознавало направленность своих действий и стремилось возбудить ненависть [12]. Постановлением от 23 декабря 2025 г. № 43 Пленум добавил, что критика политических организаций, религиозных объединений и публичных фигур сама по себе не должна расцениваться как возбуждение ненависти [15].

Уже то, что вышестоящий суд снова и снова возвращается к вещам, казалось бы, очевидным, многое говорит о положении дел. Если бы разъяснения прежних лет работали так, как задумывалось, новые бы не понадобились. Можно прочитать это оптимистично, как готовность корректировать курс. Можно скептически, как признание того, что прежние разъяснения до нижестоящих судов не дошли. Автор склоняется ко второму прочтению, хотя и не исключает, что картина изменится: пока слишком рано судить, как именно новые пункты будут применяться.

Расхождения хорошо видны на конкретных делах. Показателен опыт с религиозной литературой. Российские суды признавали экстремистскими книги турецкого богослова Саида Нурси; в деле «Ибрагим Ибрагимов и другие против России» ЕСПЧ в 2018 г. пришёл к выводу, что мотивировка национальных судов не давала достаточных оснований для вмешательства в свободу выражения мнения, а доказательств того, что распространение этих книг где-либо привело к религиозной напряжённости или насилию, представлено не было [16]. Похожая логика прослеживается в деле о ликвидации организаций Свидетелей Иеговы: после решения Верховного Суда РФ от 20 апреля 2017 г. они были признаны экстремистскими, а Европейский Суд в постановлении 2022 г. заключил, что запрет их литературы стал возможен лишь из-за чрезмерно широкого определения «экстремизма» в российском праве, применимого и к вполне мирным формам выражения мнения; он констатировал нарушение свободы религии, выражения мнения и объединений [17]. Эти постановления, конечно, не обязательны для России. Но юридическая сила здесь вторична. Независимый суд, проверив те же решения, счёл их мотивировку недостаточной, и это факт, который трудно обойти.

Ещё одна, совсем свежая иллюстрация — решение Верховного Суда РФ от 30 ноября 2023 г., которым «Международное общественное движение ЛГБТ» признано экстремистской организацией. Как сообщалось в открытых источниках, заседание было закрытым и прошло без участия стороны, которую можно было бы считать ответчиком. Из публично доступных сведений о деле не вполне ясно, где проходит граница между таким «движением» и самоидентификацией граждан или обычным публичным высказыванием по этой теме. Оценивать сам предмет спора в задачи статьи не входит. Интересна техническая сторона: адресат нормы не может заранее узнать, какие действия составят «участие» или «демонстрацию символики» подобного объединения, и суды вынуждены заполнять пробел от дела к делу.

Отдельный сюжет — федеральный список экстремистских материалов. Материал попадает в него по решению суда (ст. 13 Закона № 114-ФЗ) [2], после чего «массовое распространение» такого материала образует состав правонарушения по ст. 20.29 КоАП РФ [4]. В списке около пяти с половиной тысяч позиций, и это далеко не только книги: сайты, песни, ролики, отдельные публикации. Слово «массовое» закон не расшифровывает. С сентября 2025 г. к этому добавилась ст. 13.53 КоАП РФ, установившая штраф за умышленный поиск «заведомо экстремистских материалов» [4]. Требование заведомости смягчает проблему, но не снимает её: заведомость надо как-то доказывать, а проверить, значится ли пересылаемый файл в списке, рядовому пользователю по-прежнему непросто. Как это должно работать на практике, право пока убедительно не объясняет.

Слова «фейк» в законодательстве нет, и это не мелочь. Вместо него используется как минимум четыре конструкции. Статья 15.3 Закона № 149-ФЗ и ст. 13.15 КоАП РФ оперируют «недостоверной общественно значимой информацией, распространяемой под видом достоверных сообщений», причём в первом случае такая информация должна ещё и создавать угрозу жизни, здоровью, имуществу либо массового нарушения общественного порядка [3; 4]. Статьи 207.1 и 207.2 УК РФ говорят о «заведомо ложной» информации — об обстоятельствах, представляющих угрозу жизни и безопасности граждан, либо об общественно значимых сведениях, повлёкших тяжкие последствия. Статья 207.3 УК РФ посвящена заведомо ложной информации об использовании Вооружённых Сил РФ и о деятельности государственных органов за рубежом [5]. Наконец, ст. 20.3.3 КоАП РФ и ст. 280.3 УК РФ вообще не требуют ложности, а говорят о «дискредитации» [4; 5].

Разницу между «недостоверной», «ложной» и «заведомо ложной» информацией можно было бы счесть стилистической, если бы за ней не стояли разные режимы ответственности. «Заведомость» означает, что лицо знало о ложности того, что сообщает; в административных составах ст. 13.15 КоАП РФ такого признака нет. Небольшое отступление: слово «заведомо» вообще заслуживает отдельного разговора. Оно переносит центр тяжести с объективной стороны на субъективную, и важно уже не то, что сказано, а то, что человек знал. Логика понятная. Но доказать знание о ложности почти всегда можно только косвенно: информация была опровергнута, а человек продолжил её распространять. И мы возвращаемся к прежнему вопросу — кто и как устанавливает, что информация ложна.

Трудность здесь принципиальная. Чтобы назвать сведения ложными, нужен эталон для сравнения, и вокруг него в литературе и практике идёт настоящий спор. Е. С. Чижова, обобщая подходы, приводит позицию А. И. Родионова: наличие официально опубликованных сведений — необходимое условие для вменения заведомо ложной информации, иначе сравнивать не с чем [13]. Логика понятна, когда речь идёт о событиях, к которым у обычного человека нет прямого доступа. У подхода есть и обратная сторона: официальная версия становится единственным мерилом, а презумпция невиновности плохо уживается с ситуацией, когда единственный источник истины — сторона, чьи действия описываются.

Суды при этом идут не единой линией. В приговоре суда Йошкар-Олы (дело № 1–418/2023), как его описывает та же исследовательница, из обвинения исключено утверждение о целях, с которыми войска были направлены на Украину: сведения, которые обвинение сочло не соответствующими официальной позиции Министерства обороны, «не нашли объективного подтверждения» в ходе разбирательства [13]. Иначе говоря, судя по этому описанию, одного расхождения с официальной версией суду оказалось мало. Один приговор ещё не тенденция. Но он показывает, что единого ответа на вопрос, чем доказывается ложность, нет ни в теории, ни в практике.

Отдельный узел — граница между фактом и мнением. Для гражданско-правовых споров она давно проведена: Пленум Верховного Суда РФ в постановлении от 24 февраля 2005 г. № 3 различает сведения, соответствие которых действительности можно проверить, и оценочные суждения, мнения и убеждения, которые проверке не подлежат [18]. Идея восходит к делу «Лингенс против Австрии», где ЕСПЧ указал, что существование фактов можно доказать, а истинность оценочных суждений доказательству не поддаётся [19]. Для ст. 207.3 УК РФ подобного разъяснения нет. е. С. Чижова предлагает ориентироваться на проверяемость утверждения, наличие ссылок на конкретные события и данные, контекст высказывания и восприятие аудиторией и считает необходимым разъяснение Верховного Суда по этому вопросу [13].

Один из самых известных приговоров по этой статье — приговор Мещанского районного суда г. Москвы от 8 июля 2022 г. муниципальному депутату А. Горинову, осуждённому по ч. 2 ст. 207.3 УК РФ к семи годам лишения свободы за выступление на заседании совета депутатов 15 марта 2022 г. Предметом обвинения стали слова, в которых суд усмотрел ложные сведения о Вооружённых Силах. Были ли эти слова утверждением о фактах или выражением отношения к происходящему, в подобных делах нередко выясняют лингвистической экспертизой, хотя Пленум прямо указывает, что заключение эксперта не имеет заранее установленной силы [12]. Граница между фактом и мнением здесь определяет исход дела, а критерия для неё в законе нет.

Ещё сложнее с дискредитацией. Статья 20.3.3 КоАП РФ и ст. 280.3 УК РФ ложность не требуют: достаточно публичных действий, направленных на дискредитацию использования Вооружённых Сил РФ. У правоприменителя появляется, если так можно выразиться, запасной путь: где спорно, что утверждение ложно, остаётся возможность рассматривать ту же публикацию как «дискредитацию», для которой ложность безразлична. Утверждать, что суды систематически так поступают, без анализа выборки судебных актов было бы голословно. Но сама архитектура норм такой манёвр допускает, и именно здесь особенно заметно отсутствие единого критерия. Сводная картина расхождений приведена в табл. 1.

Таблица 1

Ориентиры закона и расхождения в судебной практике

Если отвлечься от частностей, противоречия растут из нескольких корней. Самый очевидный из них юридико-технический: перечень признаков вместо критерия в случае экстремизма и несколько параллельных формул в случае распространения недостоверной информации. Менее заметный — доказательственный. Судам нужен способ установить ложность, независимого способа у них нет, и каждый выбирает свой: кто-то ориентируется на официальную позицию, кто-то ищет объективное подтверждение. Есть и третий корень, институциональный: закрытые заседания и неопубликованные решения. Из-за них расхождения долго остаются незамеченными, а разъяснения Пленума, судя по их повторяемости, доходят до нижестоящих судов не сразу.

Оговоримся: сама по себе широкая формулировка ещё не приговор закону. Проблема возникает, когда практика не в состоянии превратить её в предсказуемое правило. Судя по рассмотренным материалам, сейчас происходит именно это.

Автор не предлагает отказываться от запретов и не берётся переписывать законодательство целиком. Начать можно с малого. Определение экстремистской деятельности стоит дополнить общим критерием реальной угрозы охраняемым интересам — об этом писали ещё полтора десятилетия назад [7]. Пленуму Верховного Суда РФ имеет смысл принять отдельное разъяснение по делам о заведомо ложной информации и дискредитации: закрепить различие факта и оценки, требования к лингвистической экспертизе и правило, по которому официальное сообщение служит доказательством, но не эталоном истины.

Есть предложения потруднее. Суды следовало бы обязать публиковать мотивированные решения о признании материалов экстремистскими с указанием фрагментов, которые обосновывают вывод: пользователю бывает трудно понять, какая именно часть материала стала причиной запрета. И, наконец, в закон стоило бы ввести определения заведомо ложной информации и оценочного суждения, на отсутствие которых указывают исследователи [13]. Последнее, признаться, самое неудобное: любое определение придётся защищать от собственных исключений.

Изложенное позволяет прийти к выводу о том, что противоречия судебной практики показаны как следствие недостаточной формальной определённости нескольких смежных запретительных режимов, а не как набор отдельных ошибок. Предложенные меры реализуемы на уровне разъяснений и точечных поправок и не требуют пересмотра всей системы ограничений. Материалы статьи могут быть использованы при подготовке разъяснений высших судов, в правотворческой работе и в преподавании информационного и уголовного права.

Сказать, что в российском праве нет критериев запрещённой информации, нельзя. Они есть: в законах, в постановлениях Пленума, в решениях по отдельным делам. Беда в том, что критерии не складываются в систему. Экстремизм описан перечнем, «фейк» — несколькими формулами, а между ними находится практика, которая то следует разъяснениям высших судов, то расходится с ними. Гражданину трудно предвидеть последствия слов, судье трудно единообразно применить норму.

Часть вопросов осталась открытой. Неясно, изменит ли практику Постановление № 43: ответить смогут только новые судебные акты. Неясно и то, как часто одно и то же высказывание получает разную квалификацию по ст. 207.3 УК РФ и ст. 20.3.3 КоАП РФ; для ответа нужна систематическая выборка приговоров и постановлений, и это, по-видимому, следующий шаг. Отдельно стоит понаблюдать за ст. 13.53 КоАП РФ: по сообщениям СМИ, первые дела по ней уже появились, а как суды будут доказывать «заведомость» поиска, пока непонятно.

Литература:

1. Конституция Российской Федерации: принята всенародным голосованием 12 дек. 1993 г. (с изм., одобр. 1 июля 2020 г.). — Офиц. интернет-портал правовой информации. — URL: https://pravo.gov.ru/constitution/ (дата обращения: 29.09.2026).
2. О противодействии экстремистской деятельности: федер. закон от 25 июля 2002 г. № 114-ФЗ (с изм. и доп.) // Собрание законодательства Рос. Федерации. — 2002. — № 30. — Ст. 3031. — Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс». — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_37867/ (дата обращения: 29.09.2026).
3. Об информации, информационных технологиях и о защите информации: федер. закон от 27 июля 2006 г. № 149-ФЗ (с изм. и доп.) // Собрание законодательства Рос. Федерации. — 2006. — № 31 (ч. I). — Ст. 3448. — Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс». — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_61798/ (дата обращения: 29.09.2026).
4. Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях: федер. закон от 30 дек. 2001 г. № 195-ФЗ (с изм. и доп.) // Собрание законодательства Рос. Федерации. — 2002. — № 1 (ч. I). — Ст. 1. — Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс». — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_34661/ (дата обращения: 29.09.2026).
5. Уголовный кодекс Российской Федерации: федер. закон от 13 июня 1996 г. № 63-ФЗ (с изм. и доп.) // Собрание законодательства Рос. Федерации. — 1996. — № 25. — Ст. 2954. — Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс». — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_10699/ (дата обращения: 29.09.2026).
6. Opinion on the Federal Law on Combating Extremist Activity of the Russian Federation: adopted by the Venice Commission at its 91st Plenary Session (Venice, 15–16 June 2012). CDL-AD(2012)016 / European Commission for Democracy through Law. — Strasbourg, 2012. — URL: https://www.coe.int/en/web/venice-commission/-/cdl-ad-2012–016-e (accessed: 29.09.2026).
7. Беглова О. А. Любой ли экстремизм противоправен? // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 14. Право. — 2011. — Вып. 4. — С. 61–69. — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/lyuboy-li-ekstremizm-protivopraven (дата обращения: 29.09.2026).
8. Беженцев А. А., Лебедев В. Р. Экстремизм и экстремистская деятельность: терминологические дискуссии // Вестник Московского университета МВД России. — 2022. — № 5. — С. 36–40. — DOI: 10.24412/2073–0454–2022–5-36–40
9. Шишкина О. Е., Бурцева С. С. Правовая определённость в практике Конституционного Суда Российской Федерации // Азиатско-Тихоокеанский регион: экономика, политика, право. — 2021. — Т. 23, № 3. — С. 166–182. — DOI: 10.24866/1813–3274/2021–3/166–182
10. Дербышева Е. А. Принцип правовой определённости как требование определённости нормы права // Юридические исследования. — 2017. — № 2. — DOI: 10.7256/2409–7136.2017.2.21970
11. Европейский Суд по правам человека. Постановление от 26 апр. 1979 г. по делу «Санди Таймс против Соединённого Королевства (№ 1)» (жалоба № 6538/74). — База данных HUDOC. — URL: https://hudoc.echr.coe.int/eng?i=001–57584 (дата обращения: 29.09.2026).
12. О судебной практике по уголовным делам о преступлениях экстремистской направленности: постановление Пленума Верховного Суда Рос. Федерации от 28 июня 2011 г. № 11 (в ред. от 23 дек. 2025 г.). — Доступ из справ.-правовой системы «ГАРАНТ». — URL: https://base.garant.ru/58202247/ (дата обращения: 29.09.2026).
13. Чижова Е. С. Проблемы разграничения заведомо ложной информации и оценочных суждений при квалификации преступлений по статье 207.3 УК РФ // Теория и практика общественного развития. — 2025. — № 9. — С. 211–216. — DOI: 10.24158/tipor.2025.9.26
14. Конин В. В., Корсаков К. А., Сидоренко Е. В. Некоторые вопросы, касающиеся преступлений, направленных на публичное распространение заведомо ложной информации (ст. 207.1, 207.2, 207.3 УК РФ) // Сибирские уголовно-процессуальные и криминалистические чтения. — 2023. — № 2. — С. 18–31. — DOI: 10.17150/2411–6122.2023.2.18–31
15. ВС дал судам разъяснения по делам об экстремизме, отделив его от допустимой критики [о постановлении Пленума Верховного Суда Рос. Федерации от 23 дек. 2025 г. № 43] // Pravo.ru. — 2025. — URL: https://pravo.ru/news/view/56577/ (дата обращения: 29.09.2026).
16. Европейский Суд по правам человека. Постановление от 28 авг. 2018 г. по делу «Ибрагим Ибрагимов и другие против России» (жалобы № 1413/08 и 28621/11). — База данных HUDOC. — URL: https://hudoc.echr.coe.int/eng?i=001–185293 (дата обращения: 29.09.2026).
17. Европейский Суд по правам человека. Постановление от 7 июня 2022 г. по делу «Таганрогская местная религиозная организация и другие против России» (жалоба № 32401/10 и 19 других). — База данных HUDOC. — URL: https://hudoc.echr.coe.int/eng?i=001–217535 (дата обращения: 29.09.2026).
18. О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц: постановление Пленума Верховного Суда Рос. Федерации от 24 февр. 2005 г. № 3. — Офиц. сайт Верховного Суда РФ. — URL: https://www.vsrf.ru/documents/all/8288/ (дата обращения: 29.09.2026).
19. Европейский Суд по правам человека. Постановление от 8 июля 1986 г. по делу «Лингенс против Австрии» (жалоба № 9815/82). — База данных HUDOC. — URL: https://hudoc.echr.coe.int/eng?i=001–57523 (дата обращения: 29.09.2026).