Понятие «публичная власть» в последние годы оказалось в центре внимания отечественной науки. Причин тому две. Первая — конституционная реформа 2020 года, впервые закрепившая на нормативном уровне единую систему публичной власти. Вторая — цифровизация государственного управления: меняются не только инструменты, но и сама логика отношений власти и общества [6, с. 27]. Цель статьи — показать, как публичная власть понимается в отечественной доктрине, какие научные подходы к ней сложились и как информационная открытость и цифровая трансформация меняют взаимодействие государства и общества.

До 1993 года отдельного понятия публичной власти в отечественной науке не было. Никакой отдельной власти на местах не признавалось: всё сводилось к государству. Причина проста — местного самоуправления как самостоятельного уровня не было. Перелом произошёл после принятия Конституции 1993 года, которая закрепила самостоятельность местного самоуправления (ст. 12, гл. 8). С этого момента власть перестала сводиться только к государственной. Появилось понятие шире — публичная власть, и распространялось оно и на государственный, и на муниципальный уровни. Конституционная реформа 2020 года стала логичным продолжением этого процесса, закрепив данное понятие уже на нормативном уровне (ч. 3 ст. 132 Конституции Российской Федерации).

Публичная власть — это власть особого рода. Население здесь — источник власти, но сама она работает через органы: государственные и муниципальные. У этой власти есть несколько опознавательных знаков. Она закреплена в устойчивых структурах. Привязана к конкретной территории. В крайнем случае может опереться на силу государства. После поправок 2020 года в обиход вошло понятие «единая система публичной власти». Государственные и муниципальные органы теперь действуют сообща — ради общих задач и в интересах жителей [4, с. 10].

В литературе сложилось несколько подходов, и каждый высвечивает свою сторону явления. Нормативистский сводит публичную власть к системе юридически закреплённых полномочий и процедур. Социологический подход задаётся другим вопросом: работает ли власть на деле и доверяют ли ей люди? Формальная сторона здесь отходит на второй план. Институциональный описывает её как совокупность устойчивых структур и процедур. Для конституционного закрепления 2020 года ключевым стал системный подход: публичная власть предстаёт многоуровневой системой (федеральный, региональный, муниципальный уровни), связанной общими целями. Наконец, функциональный подход позволяет увидеть, что информационная функция власти сегодня наполняется принципиально новым содержанием [8, с. 14].

Информационная открытость — условие легитимности публичной власти. Без открытости и доступности информации о деятельности органов власти общественный контроль невозможен. Право на доступ к информации в России есть. Другое дело, что воспользоваться им получается не всегда. Законы оставляют желать лучшего. Да и технически органы власти не всегда готовы быстро рассказать, что решили [1, с. 31]. Государственное управление в информационном обществе требует пересмотра традиционных организационных моделей, поскольку информационные технологии меняют сам характер взаимодействия государства с гражданином, превращая последнего из пассивного адресата решений в участника информационного обмена. Стратегия государственного управления в этой связи всё чаще выстраивается вокруг задачи обеспечения информационной прозрачности как самостоятельной управленческой цели [2, с. 78].

Сильнее всего на публичную власть сегодня влияет цифровизация. Она затронула все участки управления: и подготовку нормативных актов, и оказание услуг [5, с. 51]. На практике это Госуслуги, система межведомственного электронного взаимодействия, МФЦ. Право здесь запаздывает: новые отношения на стыке технологий и управления требуют не точечных поправок, а системного обновления законодательства [7, с. 90].

Разговор идёт уже не про отдельные сервисы. Меняется не одна техника. Перестраивается вся конструкция власти — её правовая и организационная основа [3, с. 18]. В ход идут большие данные, электронный документооборот, элементы искусственного интеллекта при подготовке решений. Меняется и сама модель взаимодействия: обращения и услуги уходят в электронную форму, а привычные представления о территориальных пределах власти в цифровой среде размываются — это требует отдельного теоретического осмысления.

Разграничение цифровизации и цифровой трансформации принципиально. Первая — применение технологий внутри уже сложившихся процедур. Вторая — качественное изменение самих форм и процедур управления, включая пересмотр правового регулирования и контроля [9, с. 6]. Процесс идёт неравномерно: к началу 2020-х в ЕС лидировали Финляндия, Швеция, Нидерланды, Дания, а ряд стран Восточной и Южной Европы заметно отставали [5, с. 53]. Причины, вероятно, в экономических возможностях, правовых традициях и готовности аппарата к изменениям.

У цифровизации две стороны. Госуслуги и электронный документооборот экономят время — и людям, и чиновникам. Но вместе с технологиями приходят и новые угрозы. Решения всё чаще принимаются на основе данных, а значит, растёт соблазн этими данными манипулировать. Атаки на государственные системы — уже не гипотеза. Есть и другая угроза — имитация: реальную пользу цифровизации измерить пока нечем [9, с. 8–9]. Отдельно говорят о манипуляциях и киберпреступности [6, с. 27].

Отдельно стоит сказать о конституционно-правовой стороне вопроса. Классический перечень прав и свобод формировался в другую эпоху и плохо описывает отношения, которые складываются в сети. Речь идёт о цифровых правах — доступе к сети, защите персональных данных [3, с. 21]. Логика здесь простая: если государство всё активнее работает через цифровую инфраструктуру, то и права человека в этой среде должны быть чётко очерчены. Чем больше государственных систем завязано на сеть, тем шире поле для атак и сбоев. Поэтому цифровая безопасность — не приложение к разговору о публичной власти, а его необходимая часть [6, с. 28].

Проблем у цифровой трансформации в России хватает. Правовое регулирование отстаёт от темпов внедрения технологий. Регионы цифрово неравны — отсюда разный доступ граждан к электронным услугам. Отдельный вопрос — баланс между цифровизацией контроля и защитой конституционных прав. Наконец, кадры: без служащих, умеющих работать в цифровой среде, любые технологии останутся на бумаге. Что можно сделать? Систематизировать информационное законодательство, развивать электронные формы участия граждан — электронное голосование, общественные обсуждения проектов нормативных актов. И главное — нужна целостная стратегия, где технологии, право и ценности не существуют порознь.

Итак, что стоит за понятием публичной власти в России сегодня? Публичная власть в России сегодня — это единая система, где государственный и муниципальный уровни работают вместе. Одним подходом её не описать. Здесь важно всё: и формальные полномочия, и то, как власть выглядит в реальных отношениях с обществом. И устойчивые структуры. И связи между уровнями. Далее: информационная открытость и цифровая трансформация — не технические детали, а сущностные условия эффективности и легитимности власти. Развитие публичной власти в цифровую эпоху требует равновесия: технологии не должны подминать под себя ни цифровые права, ни конституционные ценности. Всё упирается в одно: сможет ли государство собрать эти решения — организационные, правовые, технологические — в общую стратегию.

Литература:

1. Алексеева, М. В. К вопросу о возможностях реализации права на доступ к информации в современных российских условиях / М. В. Алексеева // Современное общество и право. — 2012. — № 3 (8). — С. 29–36. — URL: https://elibrary.ru/item.asp?id=17941484 (дата обращения: 28.09.2026).
2. Алексеева, М. В. Особенности стратегии государственного управления в сфере развития информационного общества / М. В. Алексеева, В. Н. Линкин // Северо-Кавказский юридический вестник. — 2018. — № 1. — С. 76–80. — URL: https://elibrary.ru/item.asp?id=32761718 (дата обращения: 28.09.2026).
3. Алексеева, М. В. Трансформация государственного управления: к модели цифрового государства / М. В. Алексеева, С. В. Рыбак // Вестник юридического факультета Южного федерального университета. — 2025. — Т. 12, № 2. — С. 16–23. — URL: https://elibrary.ru/item.asp?id=82500354 (дата обращения: 28.09.2026).
4. Гошуляк, В. В. Единая система публичной власти в Российской Федерации / В. В. Гошуляк // Государственная власть и местное самоуправление. — 2024. — № 4. — С. 7–12. — DOI: 10.18572/1813–1247–2024–4–7–12.
5. Губин, А. М. Цифровизация и публичное управление: специфика взаимодействия и пути развития / А. М. Губин // Право и цифровая экономика. — 2021. — № 4. — С. 50–55. — URL: https://law-diec.msal.ru/?p=637&lang=ru (дата обращения: 28.09.2026).
6. Зубарев, С. М. Правовые риски цифровизации государственного управления / С. М. Зубарев // Актуальные проблемы российского права. — 2020. — № 6. — С. 23–32. — DOI: 10.17803/1994–1471.2020.115.6.023–032.
7. Хабриева, Т. Я. Право в условиях цифровой реальности / Т. Я. Хабриева, Н. Н. Черногор // Журнал российского права. — 2018. — № 1. — С. 85–102. — DOI: 10.12737/art_2018_1_7.
8. Хабриева, Т. Я. Право перед вызовами цифровой реальности / Т. Я. Хабриева // Журнал российского права. — 2018. — № 9. — С. 5–16. — DOI: 10.12737/art_2018_9_1.
9. Чертков, А. Н. Цифровизация публичного управления: преимущества и риски / А. Н. Чертков // Российское право онлайн. — 2024. — № 4. — С. 5–10. — URL: https://ruslawonline.msal.ru/jour/article/view/223 (дата обращения: 28.09.2026).