Цифровизация уже не воспринимается как внешний по отношению к государственному управлению технический фон. Электронные сервисы и ведомственные информационные системы постепенно меняют сам порядок, в котором исполнительная власть принимает решения, взаимодействует с гражданами и организациями, контролирует подведомственную сферу. Для административного права это означает изменение привычных форм и методов управленческой деятельности, так часть процедур переходит в электронную среду, часть действий выполняется автоматически, а у публичной администрации появляются новые обязанности.

Нормативной точкой отсчета для современного этапа принято считать Стратегию развития информационного общества в Российской Федерации на 2017–2030 годы [3]. Как подчеркивают М. В. Алексеева и И. А. Подройкина, этот указ «стал основным нормативным документом, отражающим основные цели и задачи цифровой трансформации, использования цифровых технологий в управленческой сфере», и что в нем впервые в отечественном правовом поле был закреплен термин «цифровая экономика» [5, с. 12]. Следующий шаг сделан Указом Президента РФ от 7 мая 2024 г. № 309 [4], который включил в число национальных целей цифровую трансформацию государственного и муниципального управления, экономики и социальной сферы. Д. Ю. Козяр и Э. В. Талапина, анализируя этот документ, обращают внимание, что «ключевой задачей до 2030 г. обозначено достижение «цифровой зрелости» государственного и муниципального управления», а сам указ предусматривает перевод 100 массовых социально значимых услуг в «проактивный режим» к 2030 г. [8, с. 9].

Содержание цифрового государственного управления раскрывается через его соотношение с услугами: «Цифровое государственное управление — это не только упрощение внутренних правительственных процессов, но и упрощение предоставления гражданам определенных государственных услуг». К основным компонентам цифровой трансформации относят переход на электронный формат предоставления государственных услуг, повышение качества доступа к ресурсам, на которых хранятся информационные данные, внедрение и развитие электронного правительства, а также улучшение инфраструктуры. Особо отмечается антикоррупционный потенциал цифровизации, которая «в первую очередь способствует устранению проблем, касающихся коррупции, фальсификации статистических данных». Вместе с тем этот процесс не следует идеализировать: признается, что трансформация государственного управления в России происходит достаточно медленно.

В нашем понимании антикоррупционный эффект цифровизации имеет вполне определенную административно-правовую природу. Электронная процедура формализует последовательность действий, фиксирует сроки и основания решения, сокращает число непосредственных контактов заявителя с должностным лицом. Однако это верно лишь при условии, что сама цифровая процедура урегулирована нормой права, а не только техническим регламентом оператора системы.

Более поздняя работа М. В. Алексеевой, подготовленная совместно с С. В. Рыбак, смещает акцент с отдельных инструментов на модель цифрового государства в целом. В ней цифровое государство рассматривается как «не только технологический инструмент, но и этап развития общества», а под ним предлагается понимать систему организации государственного управления, использующую цифровые технологии и данные для повышения эффективности, доступности, прозрачности и участия граждан при соблюдении прав человека и этических норм [6, с. 19]. Обратим внимание на саму постановку: права человека здесь включены в определение, а не вынесены за его пределы как внешнее ограничение. Не менее важен и критический вывод о стратегических документах в сфере цифровизации, правовой характер которых «носит декларативный характер». Стратегии задают идеологическое направление, но не создают обязательных правил поведения для участников управленческих отношений.

С этим наблюдением согласуется позиция А. В. Бондарева, который указывает, что правовое регулирование цифровых технологий значительно отстает от реальности, так он фиксирует характерную деталь: «Введения в оборот термина «цифровые технологии» с формулировкой его определения законодатель старательно избегает» [7, с. 118]. Федеральный закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» [1] оперирует понятием информационных технологий, тогда как понятие «цифровые технологии» не тождественно ни понятию «информационные технологии», ни смежным категориям. На наш взгляд, этот терминологический пробел имеет практическое значение. Если не определено, какие именно технологии используются при подготовке административного решения, трудно установить правовой режим их применения, распределить ответственность между органом власти и разработчиком системы, а также определить, в какой мере результат автоматической обработки данных может служить основанием для юридически значимого действия.

Наиболее заметно цифровая трансформация проявляется в сфере государственных услуг. Федеральный закон от 27 июля 2010 г. № 210-ФЗ [2] предусматривает возможность предоставления услуг в электронной форме, а его статья 7.3 посвящена организации предоставления государственных и муниципальных услуг в упреждающем (проактивном) режиме. Д. Ю. Козяр и Э. В. Талапина считают, что «проактивное обслуживание должно рассматриваться как обязанность государства». В этом выводе, как представляется, заложено изменение модели административно-правового отношения. При заявительном порядке инициатива принадлежит гражданину, а орган власти реагирует на обращение. При проактивном порядке инициатива переходит к администрации: она сама выявляет жизненную ситуацию по имеющимся данным и предлагает услугу. Следовательно, возникает вопрос о последствиях неисполнения такой обязанности и о способах ее защиты, включая административное и судебное обжалование бездействия. Примечательно и другое замечание: технология является вторичным фактором развития, уступая ведущую роль организационной и политической инициативе.

Цифровизация несет и риски, которые нельзя оставлять за пределами правового анализа. К числу главных проблем относят цифровое неравенство, связанное с различием в доступе к современным технологиям, а также недостаточный уровень цифровой грамотности; проблемы технической безопасности, кибератак и информационной монополии также остаются актуальными. Для административного права из этого следует вывод о недопустимости полного вытеснения традиционных каналов взаимодействия. Гражданин без навыков или технических средств не должен оказываться в худшем положении, чем пользователь электронного портала. Сохранение альтернативной, бумажной или очной, формы обращения в таком случае выступает гарантией равенства перед публичной администрацией, а не проявлением отставания.

Из сказанного вытекают и конкретные предложения. Пока закон определяет лишь отдельные смежные категории, в частности цифровую платформу, представляется целесообразным законодательно определить понятие «цифровые технологии» применительно к деятельности органов исполнительной власти и разграничить его с понятием информационных технологий. Требуется закрепить процессуальные гарантии для случаев, когда административное решение подготовлено или принято с использованием автоматизированной обработки данных: право лица знать об этом, право на пересмотр решения должностным лицом и право на обжалование по общим правилам.

Цифровая трансформация государственного управления в России уже получила стратегическое закрепление и конкретные целевые ориентиры, однако правовой механизм ее реализации отстает от технологической стороны. Пока ключевые понятия не определены законом, а стратегии сохраняют преимущественно декларативный характер, административное право регулирует новые отношения во многом старыми средствами. Перенос центра тяжести с внедрения отдельных сервисов на правовое оформление цифровых процедур, гарантий и ответственности администрации является, по нашему убеждению, условием того, чтобы модель цифрового государства действительно оставалась ориентированной на человека.

Литература:

1. Федеральный закон от 27.07.2006 № 149-ФЗ (ред. от 26.06.2026) (с изм. и доп., вступ. в силу с 01.09.2026) «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» // Собрание законодательства РФ. — 31.07.2006. — № 31 (ч. 1). — Ст. 3448.
2. Федеральный закон от 27.07.2010 № 210-ФЗ (ред. от 04.08.2026) «Об организации предоставления государственных и муниципальных услуг» // Собрание законодательства РФ. — 02.08.2010. — № 31. — Ст. 4179.
3. Указ Президента РФ от 09.05.2017 № 203 «О Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017–2030 годы» // Официальный интернет-портал правовой информации. — URL: http://publication.pravo.gov.ru/Document/View/0001201705100002 (дата обращения: 21.10.2026).
4. Указ Президента РФ от 07.05.2024 № 309 «О национальных целях развития Российской Федерации на период до 2030 года и на перспективу до 2036 года» // Официальный интернет-портал правовой информации. — URL: http://publication.pravo.gov.ru/Document/View/0001202405070015 (дата обращения: 21.10.2026).
5. Алексеева, М. В. Современные инструменты трансформации государственного управления в условиях цифровой экономики / М. В. Алексеева, И. А. Подройкина // Правовой порядок и правовые ценности. — 2023. — Т. 1, № 4. — С. 9–15.
6. Алексеева, М. В. Трансформация государственного управления: к модели цифрового государства / М. В. Алексеева, С. В. Рыбак // Вестник юридического факультета Южного федерального университета. — 2025. — Т. 12, № 2. — С. 16–23.
7. Бондарев, А. В. Правовая природа цифровых технологий в государственном управлении / А. В. Бондарев // Правовое государство: теория и практика. — 2023. — № 2 (72). — С. 113–122. — DOI 10.33184/pravgos-2023.2.14.
8. Козяр, Д. Ю. Внедрение и оценка проактивных государственных услуг: методологический подход / Д. Ю. Козяр, Э. В. Талапина // Вопросы государственного и муниципального управления. — 2025. — № 2. — С. 7–29.