Одной из центральных задач современной контрольно-надзорной деятельности в Российской Федерации стало достижение оптимального баланса между публичными интересами государства и частными интересами субъектов предпринимательской деятельности. Необходимость поиска такого баланса обусловлена самой природой государственного контроля. С одной стороны, государство обязано обеспечивать защиту жизни и здоровья граждан, окружающей среды, общественной безопасности и иных конституционно значимых ценностей. С другой стороны, чрезмерное вмешательство в деятельность бизнеса способно ограничивать свободу экономической деятельности, гарантированную статьей 34 Конституции РФ [1].

В научной литературе неоднократно отмечалось, что именно конфликт между публичными и частными интересами выступал одной из причин масштабной реформы государственного контроля, реализуемой в России начиная с середины 2010-х годов.

Так, М. А. Ахмадова анализирует ключевые законодательные акты, принятые по итогам завершения очередного масштабного этапа реформирования контрольной (надзорной) деятельности, с позиции рассмотрения в них проблемы соотношения частных и публичных интересов, а также нахождения баланса их обеспечения в период социально-экономического кризиса. Автор приходит к выводу, что «с учетом комплексного характера предпринимательского законодательства и необходимости сохранения темпов экономического роста в условиях социально-экономического кризиса основная задача государства заключается в создании благоприятного делового, инвестиционного и предпринимательского климата, в том числе за счет соблюдения в законодательстве разумного баланса публичных и частных интересов» [4, с. 67].

В монографии Т. Т. Алиева «соотношение частных и публичных интересов в условиях реформирования законодательства Российской Федерации» проводится более фундаментальное исследование, где тема баланса интересов раскрывается в более широком контексте правовых реформ. Авторы анализируют, как поиск этого баланса влияет на разные сферы, включая контрольно-надзорную деятельность. Работа помогает понять теоретическую базу, на которой строились аргументы реформаторов [9].

Традиционная модель надзора длительное время основывалась на принципе тотального контроля. Принятие закона № 248-ФЗ [2] стало важным этапом формирования новой концепции взаимодействия государства и бизнеса. Смена акцента с карательной на профилактическую функцию находит отражение в структуре санкций. Поощряется добровольное устранение нарушений (что признается смягчающим обстоятельством, например статья 4.2 КоАП РФ) [3], а наказание все чаще рассматривается не как самоцель, а как крайняя мера, применяемая, когда профилактика исчерпала себя.

Целью наказания в такой системе становится не только наказание виновного, но и стимулирование его к построению эффективных внутренних систем внутреннего управления (комплаенса). При этом, Р. Г. Хайрулллина отмечала, что «установленные законодателем обстоятельства, исключающие, смягчающие, отягчающие, ограничивающие и освобождающие от административной ответственности, являются особыми условиями применения мер административной ответственности» [11, с. 100].

Практика показывает сохраняющуюся проблему баланса интересов. Дискуссионен объём дискреционных полномочий контрольных органов, что связано с использованием оценочных категорий (риск вреда, индикаторы, вероятность, категория). Все указанные понятия предполагают значительную свободу административного усмотрения. В результате контролируемые лица нередко сталкиваются с ситуацией, когда основания принятия решений контрольными органами являются недостаточно открытыми.

Так, О. А. Найдина прямо связывает чрезмерное расширение дискреционных полномочий с риском подмены принципов. Автор пишет, что доминирование целесообразности над законностью ведёт к произволу, правовому нигилизму и создаёт условия для «телефонного права» и коррупционных практик: решения принимаются не на основе закона, а «под влиянием административной целесообразности или личной заинтересованности» [8, с.2].

По мнению А. А. Чистова, «к основным условиям проявления коррупции в федеральных органах исполнительной власти относятся: широта свободы административного усмотрения в действиях должностных лиц, позволяющая создавать административные барьеры» [12, с. 7]

В научной литературе по данному вопросу солидарны, и характеризуют «предоставленное субъекту право решать какие-либо вопросы организационно-управленческого или административно-хозяйственного характера по своему усмотрению» как возможность «коррупционного поведения» [5, с. 312].

Особенно остро проблема коррупции проявляется при применении цифровых механизмов оценки риска. Цифровая трансформация надзора (дистанционные проверки, анализ больших данных, «надзор за данными») меняет процесс доказывания и квалификации нарушений. Выявление правонарушения через автоматизированные системы требует развития процессуальных норм, касающихся использования электронных доказательств. С одной стороны, это повышает объективность, с другой — ставит новые вызовы в части обеспечения прав лица, привлекаемого к ответственности.

Как справедливо отмечает П. А. Курындин, развитие информационных технологий опережает правовое регулирование, что создаёт риски формирования новых «очагов коррупции» в цифровой среде [7, с. 62–63]. Отсутствие единого закона об административной процедуре и гарантий права быть заслушанным при досудебном обжаловании решений контрольных органов приводит к информационной асимметрии и снижению доверия к системе контроля.

Важнейшей особенностью современной модели применения индикаторов риска является активное использование цифровых технологий. Как отмечает в своей работе А. А. Тотурбиев «дистанционные методы контроля становятся всё более распространенными в практике контрольно-надзорных органов. Система мониторинга «Цифровой контроль» позволяет в автоматическом режиме отслеживать параметры деятельности подконтрольных субъектов и выявлять отклонения, служащие индикаторами риска» [10, с. 250].

Следует отметить, что цифровизация контроля должна сопровождаться усилением процессуальных гарантий прав контролируемых лиц, иначе возникнут существенные риски их нарушения. Например, П. Г. Гамзатова отмечает: «современный этап реформы контрольно‑надзорной деятельности в Российской Федерации требует признания цифровизации КНД самостоятельным предметом правового регулирования, в рамках которого должны быть закреплены специальные принципы и механизмы защиты прав проверяемых лиц в цифровой среде» [6, с. 243].

В заключение необходимо отметить, что, ключевой проблемой современной цифровой модели государственного контроля по-прежнему остается поиск оптимального соотношения между необходимостью защиты публичных интересов и обеспечением гарантий прав субъектов предпринимательской деятельности. В этой связи представляется необходимым законодательно закрепить требования к прозрачности алгоритмов оценки риска (XAI), обязательность процедур заслушивания при досудебном обжаловании, а также принцип «человека в контуре» (HITL) при принятии решений на основе автоматизированных систем.

Литература:

1. Конституция Российской Федерации [принята всенародным голосованием 12 декабря 1993 года c изменениями, одобренными в ходе общероссийского голосования 1 июля 2020 года] // Официальный интернет-портал правовой ин формации. — URL: http://publication.pravo.gov.ru/document/0001202210060013 (дата обращения: 23.06.2026 г.)
2. Федеральный закон от 31.07.2020 № 248-ФЗ (ред. от 25.12.2023) «О государственном контроле (надзоре) и муниципальном контроле в Российской Федерации» // Собрание законодательства РФ, 03.08.2020, № 31 (часть I), ст. 5007.
3. Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях от 30 декабря 2001 г. № 195-ФЗ (ред. от 10 июня 2026 г.) // Собрание законодательства Российской Федерации, 07.01.2002, № 1 (часть I), ст.1.
4. Ахмадова, М. А. Реформа контрольной (надзорной) деятельности: ориентация на баланс интересов сторон / М. А. Ахмадова // Вестник Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА). — 2024. — № 8(120). — С. 60–68.
5. Братановский, С. Н. Дискреционные полномочия как фактор коррупции в системе исполнительной власти // Административное и муниципальное право. — 2016. — № 4(100). — С. 312.
6. Гамзатова, П. Г. Цифровизация контрольно-надзорной деятельности: отечественный и зарубежный опыт / П. Г. Гамзатова. — Текст: непосредственный // Молодой ученый. — 2026. — № 10 (613). — С. 240–244.
7. Курындин, П. А. Цифровизация контрольно-надзорной деятельности как инструмент противодействия коррупции / П. А. Курындин // European and Asian Law Review. — 2023. — Т. 6, № 1. — С. 58–64
8. Найдина, О. А. Соотношение законности и целесообразности в процессе реализации права / О. А. Найдина // Новый юридический вестник. — 2025. — № 10(52). — С. 1–3.
9. Соотношение частных и публичных интересов в условиях реформирования законодательства Российской Федерации: монография / [Алиев Т. Т. и др.]: под ред. О. Ю. Бакаевой. — Москва: Юрлитинформ, 2010. — (Теория и история государства и права). — ISBN 978–5–93295–689–2.
10. Тотурбиев, А. А. Совершенствование государственного контроля в условиях цифровизации / А. А. Тотурбиев // Вестник науки. — 2025. — Т. 2, № 3(84). — С. 245–255.
11. Хайрулллина, Р. Г. Сущность обстоятельств, смягчающих административную ответственность / Р. Г. Хайрулллина // Социально-экономические и технические системы: исследование, проектирование, оптимизация. — 2015. — Т. 1, № 4(67). — С. 100–105.
12. Чистов, А. А. Административно-правовое регулирование противодействия коррупции в федеральных органах исполнительной власти в современных условиях. автореф. дис.... канд. юрид. наук. — М., 2010. — 233 с.