The article examines the legal nature of digital rights within the classical dichotomy of natural and positive law. It analyzes the doctrinal debate on whether virtual entitlements act as an organic extension of inalienable human rights in cyberspace or serve as an artificial construct of the legislator. From the perspective of jusnaturalism, fundamental freedoms acquire a new form of objectification in the global network, requiring the protection of human dignity from technological corporations. The positivist approach is viewed through the state's construction of a legal framework for new property relations and data circulation. The lag of conservative law behind technological dynamics stimulates the convergence of both schools and the emergence of algorithmic law. The author concludes on the necessity of a comprehensive regulatory model integrating the humanistic vector and positivist tools.

Keywords: digital rights, natural law, positive law, cyberspace, algorithmic law, convergence of law.

Развитие информационных технологий и повсеместная цифровизация общественных отношений, как следует подчеркнуть из отдельных суждений С. Ядава, обусловили необходимость концептуального переосмысления фундаментальных правовых категорий [1, с. 299–301]. Проникновение виртуальной среды во все сферы человеческой жизнедеятельности, отмеченное в работе М. В. Клементьевой вне рамок права [2, с. 63], в то же время неизбежно порождает вопрос о природе так называемых «цифровых прав»[1] и их месте в классической дихотомии естественного и позитивного права.

Доктринальная дискуссия, как представляется верным понимать, разворачивается вокруг понимания новых правомочий, задавая обобщенный вопрос: являются ли они органичным продолжением неотчуждаемых благ человека в киберпространстве или представляют собой исключительно искусственный конструкт, созданный волей законодателя для регулирования оборота данных?

Решение данной проблемы в рамках основной цели настоящей статьи требует глубокого теоретико-правового анализа, выходящего за рамки простой констатации появления новых объектов гражданского оборота.

В плоскости естественно-правовой доктрины, исходя из основных тезисов М. Альшарифа и Х. Хнита, виртуальные права рассматриваются сквозь призму базовых человеческих ценностей, получивших свое выражение в новой технологической реальности [3]. Следовательно, фундаментальные свободы, присущие индивиду от рождения, не исчезают при переходе в цифровую плоскость, а лишь приобретают иную форму объективизации, так, например, право на неприкосновенность частной жизни трансформируется в требование защиты персональных данных и выделенную еще в прошлом десятилетии Л. Флориди, концепцию «права быть забытым» [4], свобода слова же, как показало исследование Н. Луччи, перерастает в право на беспрепятственный доступ к глобальной сети и сетевой нейтралитет [5].

На сегодняшний день такие приверженцы юснатурализма, как например, Л. Белли или М. Хильдебрандт, настаивают, что упомянутые выше притязания имеют догосударственный характер [6; 7]. Государство таким образом не «дарует» человеку право на защиту его цифровой идентичности, а лишь признает объективно существующую потребность в охране человеческого достоинства в условиях алгоритмического общества. Соответственно, сам базис цифровых прав следует рассматривать, как формирующийся за счет естественных потребностей личности в условиях прежде всего сохранении автономии воли при взаимодействии с глобальными информационными системами.

Вместе с тем специфика киберпространства бросает серьезный вызов традиционному пониманию естественных свобод, так, исторически концепция неотчуждаемых прав (в частности, по Роберту Нисбету), формировалась как инструмент защиты индивида от произвола суверена [8, с. 46–47]; в современной же архитектуре информационных систем, как верно следует понимать из материалов В. В. Гончарова и соавторов, главная угроза приватности и автономии исходит чаще всего не от публичной власти, а от транснациональных технологических корпораций [9, с. 203–205].

Указанные выше субъекты устанавливают собственные правила поведения посредством пользовательских соглашений и архитектуры программного кода, фактически формируя квази-правовую систему. В этом моменте возникает парадоксальная ситуация, поскольку базовые свободы нуждаются в защите от негосударственных акторов, чье влияние основывается на контроле над потоками данных. Философского обоснования неотчуждаемости виртуальных свобод, равно как и иных, становится недостаточно для их реального обеспечения, что диктует острую необходимость их интеграции в формально-юридическую плоскость.

С позитивистской точки зрения, в российском законодательстве, согласно работе Н. А. Сваловой и Е. В. Елфимовой, цифровые права приобретают юридическую силу исключительно в момент их официального закрепления в нормативно-правовых актах [10, с. 653–654]. В рамках данного подхода наиболее обоснованным видится понимание того, что виртуальные правомочия конструируются законодателем для упорядочивания новых видов общественных отношений, прежде всего имущественного характера.

Яркой иллюстрацией обозримого вопроса служит имплементация соответствующих норм в гражданское законодательство РФ (статья 141.1 Гражданского кодекса РФ), где цифровые права определяются как «особые обязательственные и иные права, содержание и условия осуществления которых регламентируются правилами информационной системы» [15]; позитивное право здесь стремится «облечь» технологические алгоритмы в понятные юридические формы, создавая легальные рамки для оборота:

1. утилитарных цифровых прав,
2. криптовалют,
3. токенов,
4. смарт-контрактов.

Развивая тезис, данный ранее, выходит, что законодатель выступает здесь в роли в некотором смысле архитектора, конструирующего новые объекты гражданских прав исходя из потребностей экономического развития и необходимости обеспечения стабильности оборота.

Анализ процессов позитивации выявляет также существенные противоречия между динамикой технологического развития и консервативной природой права, в виду того, что институционализация новых норм, по мнению Ж. Белик и соавторов, часто запаздывает, оставляя «обширные пробелы в правовом поле» [11, с. 507–510]. Нормативистский подход, опирающийся на строгую иерархию законов и территориальный принцип действия права, как следует подчеркнуть из некоторых суждений Е. И. Клочко и соавторов, сталкивается с экстерриториальным и децентрализованным характером глобальной сети [12, с. 407].

Ввиду изложенного происходит своеобразный возврат к естественно-правовым идеалам, выражаясь иначе, сами суды и международные организации при разрешении коллизий все чаще апеллируют к общим принципам справедливости, разумности и добросовестности, восполняя тем самым недостатки действующего законодательства, как это было, например в деле Hurbain v. Belgium (2023), где суд подтвердил «право быть забытым» в отношении старых газетных архивов [16]; подводя промежуточный итог, прослеживается сложный процесс конвергенции, при котором позитивное право вынуждено «черпать» свои смыслы и критерии оценки из «арсенала юснатурализма».

Формирование правового режима киберпространства сопровождается также появлением гибридных форм регулирования, не вписывающихся в классическую парадигму, так, например, на стыке естественных требований справедливости и позитивных государственных предписаний зарождается алгоритмическое право (lex informatica), где программный код, исходя из суждений М. В. Мажориной, начинает выполнять функцию правовой нормы [13, с. 109–110]. Архитектура сети таким образом выступает регулятором поведения пользователей, устанавливая границы дозволенного на уровне программных протоколов.

В сложившихся условиях традиционное позитивное право рискует утратить монополию на регулирование общественных отношений, поскольку любому государству приходится искать новые механизмы взаимодействия с технологическим сектором, внедряя концепцию встроенной приватности (privacy by design), согласно которой этические и правовые принципы закладываются непосредственно в алгоритмы на стадии разработки программного обеспечения [14].

Обобщая все вышесказанное, взаимодействие двух фундаментальных правовых школ в контексте цифровизации демонстрирует их неразрывную связь и взаимодополняемость.

Естественное право задает гуманистический вектор развития, определяя высшую ценность человеческой личности, ее автономии и приватности в условиях тотальной прозрачности информационного общества.

В свою очередь, позитивное право предоставляет необходимый инструментарий для формализации указанных ценностей, перевода философских максим на язык конкретных субъективных прав, обязанностей и мер юридической ответственности. Гармоничная интеграция цифровых прав в правовую систему возможна лишь при условии преодоления дуализма и создания комплексной регуляторной модели.

Подобная модель, как представляется верным понимать, должна базироваться на признании объективной необходимости защиты человеческого достоинства в виртуальной среде при одновременном конструировании эффективных, гибких и технологически нейтральных позитивных норм, способных адаптироваться к стремительным инновационным изменениям без ущерба для базовых свобод личности.

Литература:

1. Yadav S. Jurisprudence in the digital age: Adapting legal theories to emerging technologies // Int J Law Justice Jurisprudence. 2024. № 4 (2). P. 299–305
2. Клементьева М. В. Виртуальная среда как жизненное пространство современного человека // Гуманитарные науки. Вестник Финансового университета. 2022. Т. 12. № 5. С. 63–69
3. Alsharif M., Hnit H. Digital human rights: Legal debates and emerging foundations under the international bill of human rights // Social Sciences & Humanities Open. 2025. Vol. 12. 102160
4. Floridi L. 'The Right to be Forgotten': A Philosophical View // SSRN Electronic Journal. 2015.
5. Lucchi N. The Role of Internet Access in Enabling Individual's Rights and Freedoms // European University Institute — RSCAS Working Paper. 2013. № 2013/47
6. Belli L. Network Self-Determination and the Positive Externalities of Community Networks // SSRN Electronic Journal. 2021.
7. Hildebrandt M. Algorithmic regulation and the rule of law // Philos Trans A Math Phys Eng Sci. 2018. № 376 (2128). P. 20170355
8. Руткевич Е. Д. Социологическая концепция Роберта Нисбета // Социологический журнал. 1999. № 1–2. С. 46–62
9. Гончаров В. В., Поярков С. Ю., Савченко М. С. Цифровой конституционализм: эволюция правовых принципов в условиях цифровизации современного общества // Общество: политика, экономика, право. 2025. № 8. С. 203–215
10. Свалова Н. А., Елфимова Е. В. Понятие, юридическая природа и особенности гражданского оборота цифровых прав по российскому законодательству // Право и государство: теория и практика. 2025. № 7. С. 653–656
11. Belic J., Canfield M., Griffin R., Lahmann H., Sander B. Human rights in the governance of digital platforms: introduction to the special issue // Transnational Legal Theory. 2025. Vol. 16. № 4. P. 507–518
12. Клочко Е. И., Колпакова Л. Ю., Кулик Ю. А. Соотношение права и цифровых технологий в системе социальной регуляции // Право и управление. 2024. № 2. С. 407–420
13. Мажорина М. В. Киберпространственные подсистемы lex mercatoria // Вестник Университета имени О. Е. Кутафина. 2025. № 3 (127). С. 109–123
14. Kum H. C., Ahalt S. Privacy-by-Design: Understanding Data Access Models for Secondary Data // AMIA Jt Summits Transl Sci Proc. 2013. P. 126–130
15. Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая) от 30.11.1994 № 51-ФЗ (ред. от 31.07.2025, с изм. от 25.11.2025), ст. 141.1 // СПС «КонсультантПлюс». — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_5142/ (дата обращения: 26.11.2025).
16. Case of Hurbain v. Belgium (Application no. 57292/16) : Judgment [Grand Chamber] of 4 July 2023 // HUDOC: European Court of Human Rights. — URL: https://hudoc.echr.coe.int/eng?i=001-225814 (дата обращения: 10.02.2025).

[1] В рамках настоящего исследования под цифровыми правами понимается сложная, многоуровневая юридическая конструкция, отражающая процесс адаптации классических правовых институтов к условиям информационной реальности.