The article is devoted to the analysis of spatial images in Maxine Hong Kingston’s novel «The Woman Warrior: Memoirs of a Girlhood Among Ghosts». The study focuses on the key loci of the narrative: the parents’ laundry, the family home, and the imaginary spaces of Chinese mythology and the «Gold Mountain» (as Chinese immigrants called America). These spaces serve as the grounds for the formation of the narrator’s hybrid identity.

Drawing on the concept of heterotopias by French philosopher Michel Foucault and modern research in Asian American literature, the article shows how these spaces become active factors in the process of subjectivation. Space in the novel appears as a field of interaction between cultural codes, where, at the intersection of Chinese and American elements, the protagonist reassembles her identity while existing in a borderline state between two worlds.

Keywords: Maxine Hong Kingston, The Woman Warrior, heterotopia, subjectivation, Asian American literature, diasporic identity, Foucault.

Роман Максин Хонг Кингстон «Женщина-воин: Воспоминания о девичестве среди призраков» считается знаковым произведением азиато-американской литературы. Уникальная жанровая структура текста, сочетающая в себе автобиографический дискурс, семейную хронику и мифы, позволяет М. Х. Кингстон исследовать механизмы формирования субъектности в условиях культурного трансфера.

Повествование выстроено как цикл из пяти взаимосвязанных частей:

1. «Женщина без имени» — история тети, ставшей жертвой социального остракизма и фактически вычеркнутой из семейной памяти.
2. «Белые тигры» — интерпретация мифа о женщине-воине, выступающая как вызов патриархальным и гендерным нормам.
3. «Шаманка» — повествование о матери, Храброй Орхидеи, которая преодолела социокультурные барьеры на пути к профессиональной реализации в качестве врача.
4. «В Западном дворце» — трагическая история Лунной Орхидеи, отражающая проблему отчуждения и утраты опоры в новых культурных условиях.
5. «Песня для тростниковой флейты варваров» — осмысление собственного опыта героини, ее борьбы с навязанным молчанием и поисков собственного голоса.

Особую значимость в структуре романа приобретает пространственная организация. Взаимодействие с различными локусами, как реальными, так и воображаемыми, становится ключевым фактором в процессе конструирования идентичности рассказчицы.

В качестве теоретической основы используется подход Мишеля Фуко о дисциплинарных механизмах и формировании личности, в частности его концепция гетеротопий — особых пространств на периферии общества, способных отражать, искажать и переопределять социальные нормы [1, с. 196].

Целью работы является выявление механизмов конструирования идентичности в романе через анализ трех типов пространственных локусов.

1. Прачечная как гетеротопия труда, молчания и памяти. С точки зрения исследователей, опирающихся на концепцию гетеротопий Мишеля Фуко, центральным пространственным локусом в романе становится прачечная родителей Кингстон в Стоктоне, Калифорния. Как отмечает Мэри Поллок, детство писательницы прошло именно там: «в Калифорнии, в прачечной, конечно же» [7].

Это пространство предстает не просто как коммерческое предприятие, а как сложный семиотический узел, где переплетаются история иммиграции, гендерные роли и культурная память.

Сама прачечная описывается как место изнурительного труда: «Когда термометр в нашей прачечной достигал ста одиннадцати градусов по Фаренгейту знойными летними днями, либо моя мать, либо мой отец говорили, что пора рассказать очередную историю о призраках, от которой у нас пробежит холодок по спине» [4, с. 87].

В этом пространстве органично сочетаются тяжелый труд и детские игры: «Когда они были маленькими, то во время перерывов играли снаружи в домик, в магазин, в библиотеку, расставляя ящики из-под апельсинов и яблок в ряд» [4, с. 142]. Здесь же происходит передача устной традиции talk-story. Именно в прачечной мать рассказывает дочери истории о призраках и духах.

Прачечная становится местом метафорической «стирки» культурных кодов: здесь не только стирают белье, но и происходит трансформация идентичностей. Через устные нарративы, которые мать передает дочери, формируется основа будущего сопротивления.

В этом пространстве звучат предупреждения о социальных табу: история о безымянной тете, которая родила внебрачного ребенка и была подвергнута остракизму. Эта история — предупреждение: «Теперь, когда у тебя начались месячные, то, что случилось с ней, может случиться и с тобой. Не позорь нас. Тебе бы не понравилось быть забытой, как если бы ты никогда не родилась» [4, с. 5]. Через опыт прачечной Кингстон показывает, как китайские патриархальные предписания и американские расовые стереотипы пересекаются и сталкиваются, формируя идентичность героини. Этот эффект и позволяет некоторым исследователям интерпретировать прачечную через призму фукианской концепции дисциплинарных пространств.

Как пишет Сарима Нанди, Кингстон нарушает молчание через акт письма. Устная традиция обретает письменную форму, становясь инструментом сопротивления сексизму и расизму [6, с. 410].

2. Дом как пространство формирования идентичности. В романе домашнее пространство предстает двойственным явлением. С одной стороны, это сакральное место сохранения семейных традиций, языка и обычаев. С другой — именно здесь наиболее жестко проявляется система патриархального контроля.

Для старшего поколения «дом» символизирует Китай — культурную основу, определяющую их идентичность: «Всякий раз, когда мои родители говорили «домой», Америка словно отступала» [4, с. 116], [2, с. 115].

Ярким примером амбивалентности домашнего пространства служит эпизод с подрезанием уздечки языка. Этот ритуал, описанный героиней, раскрывает противоречивую природу родительского контроля: «Может быть, именно поэтому моя мать подрезала мне язык… А может быть, просто подрезала уздечку маникюрными ножницами. Я не помню, как она это сделала, только помню ее рассказы об этом, но все детство я жалела ребенка, чья мать ждала с ножницами или ножом в руке, когда он заплачет. И тогда, когда его рот широко открывался, как у птенца, резала. Китайцы говорят: «Болтливый язык — это зло» [4, с. 163–164].

Материнский мотив в этом эпизоде приобретает особое значение: «Я сделала это, чтобы твой язык не был скован, чтобы он мог свободно двигаться и воспроизводить звуки на любом языке. Чтобы ты смогла говорить на совершенно разных языках, произносить любые звуки» [4, 164].

Этот противоречивый акт контроля, продиктованный патриархальными традициями, впоследствии переосмысливается героиней как попытка дать ей инструмент коммуникации — способности говорить на разных языках и выживать в чуждом окружении.

В китайском контексте подрезание языка символизирует молчание, тогда как для матери в американском окружении это способ освободить дочь от языковых барьеров. Позже героиня осознает языковую дискриминацию: «В китайском языке существует слово для обозначения местоимения «я» в женском роде, которое переводится «рабыня». Использовать собственный язык против своих же женщин!» [4, с. 47].

В театральной адаптации романа Джулия Сальвадор показывает сцену с подрезанием языка как парадоксальный момент: акт контроля одновременно дарует свободу речевого самовыражения [8, с. 119]. Этот парадокс, контроль через освобождение, становится ключевой характеристикой домашнего пространства в романе. Дом также является местом, где героиня сталкивается с гендерными ограничениями, выраженными в пословицах, которые она слышит от родителей: «Кормить девочек — значит кормить кукушек», «Нет прибыли в воспитании девочек. Лучше растить гусей, чем девочек» [4, с. 46]. Эти устные формулы формируют ее представление о собственной ценности в патриархальном обществе.

Таким образом, дом в романе — это не просто физическое пространство, а место активной трансформации культурных норм и формирования индивидуальной идентичности.

3. Воображаемая география в романе — Китай, Америка и «Золотая гора» — играет ключевую роль в формировании идентичности героини. В отличие от реальных локусов прачечной и дома, воображаемые пространства становятся инструментом сопротивления и самоопределения. Китай в восприятии героини предстает как призрачная страна, населенная мифами, которые она слышит от матери. Как пишет героиня: «Когда мы, китайские девочки, слушали рассказы взрослых, мы узнавали, что потерпим неудачу, если станем просто женами или рабынями. Мы могли бы быть героинями, женщинами-воительницами» [4, с 19].

Именно в этом воображаемом пространстве героиня встречает старцев в горах, которые на протяжении пятнадцати лет обучают ее искусству быть женщиной-воином. Это особое пространство, где реальность переплетается со сном: «Я не могла понять, где кончались истории и начинались сны, ведь голос матери становился голосом героинь в моем сне» [4, с. 19].

В этом магическом пространстве героиня учится «расширять свое сознание, делая его таким же безграничным как вселенная, так чтобы в нем было место для противоречий и парадоксов» [4, с. 29]. Как отмечает Доничи, Кингстон мастерски сочетает автобиографию с мифом, используя истории как инструмент осмысления своего прошлого и культурного наследия. Через этот процесс она обретает свою истинную идентичность [3, с. 152]. Роман, по ее мнению, бросает вызов традиционным формам повествования и дает голос тем, кто ранее был лишен возможности быть услышанным [3, с. 152].

Америка же предстает перед героиней как противоречивое пространство. С одной стороны, это «Золотая гора» — символ процветания и надежды китайских иммигрантов. С другой — место, где царят расизм и культурная отчужденность.

Героиня описывает американское общество как мир призраков: «В Америке повсюду были машины и призраки — такси-призраки, автобусные призраки, полицейские призраки, пожарные призраки» [4, с. 96–97]. Она вспоминает: «Когда-то мир был настолько переполнен призраками, что я едва могла дышать, мне было трудно идти, я с трудом пробиралась среди белых призраков и их машин. Были там и черные призраки, но они смотрели в глаза и смеялись, и они были более отчетливыми, чем белые» [4, с. 97].

Через призму магического реализма героиня преодолевает бинарные оппозиции Востока и Запада, создавая собственную версию реальности, где традиционные китайские мифы переплетаются с американским опытом. Этот синтез культур позволяет ей сформировать уникальную идентичность, выходящую за рамки устоявшихся стереотипов.

Героиня находит способ сопротивления через рассказывание историй: «Начало принадлежит ей (моей матери), концовка — мне» [4, с.206]. Она завершает роман историей о поэтессе Цай Йен, которая, будучи в плену у варваров, научилась их языку и музыке и принесла обратно в Китай прекрасные стихи. Эта история становится метафорой личного опыта героини: подобно Цай Йен, она находится между двумя культурами и должна найти способ соединить их.

В заключение следует отметить, что исследование пространственных локусов в романе Максин Хонг Кингстон позволяет выявить их многогранную роль в формировании идентичности главной героини. Прачечная выступает как пространство социализации и сохранения коллективной памяти, где происходит первичная интериоризация культурных кодов. Домашнее пространство становится ареной противостояния и переосмысления патриархальных практик, где происходит трансформация телесного контроля в инструмент самоопределения. Воображаемые пространства (Китай и «Золотая горя») функционируют как механизмы сопротивления и реконструкции идентичности, позволяя героине преодолеть бинарные оппозиции Востока и Запада.

Роман демонстрирует, что формирование идентичности в условиях диаспоры представляет собой сложный процесс постоянного перемещения между различными пространствами, каждое из которых предъявляет свои требования и предлагает уникальные возможности для самоопределения.

Финальные слова героини в театральной адаптации Джулии Сальвадор, подчеркивающие способность героини к сопротивлению и самоопределению, становятся символическим манифестом обретенной идентичности: «Я забываю цвет своей кожи. Я никогда не забываю цвет своей кожи. Я притворюсь женщиной. Я перестаю притворяться женщиной. Я теряю голос. Я никогда не теряю голос. Мои противоречия никогда не мешают мне. Мой разрезанный язык — мой змеиный меч. Я женщина-воин». [8, с. 119].

Современные исследования подтверждают растущий интерес к изучению китайско-американской литературы в Китае, что способствует более глубокому пониманию культурного диалога между Востоком и Западом в контексте творчества Максин Хонг Кингстон [5, с. 233].

Литература:

1. Фуко, М. Интеллектуалы и власть. Часть 3: И другие пространства. Статьи и интервью / М. Фуко. — Текст: непосредственный. — М.: Практис, 2006. — С. 191–205.
2. Ahokas, P. Crossing the Sun and Lifting into the Mountains? The Essentric Subject in Maxine Hong Kingston’s The Woman Warrior. / P. Ahokas // American Studies in Scandinavia. — 1995. — vol. 27. — P. 103–125.
3. Donici, R. A. Constructing Identity between Illusion and Reality in Maxine Hong Kingston’s The Woman Warrior. // Любословие Шуменского университета им. епископа Константина Преславского — 2024. — С. 138–153. https://doi.org/10.46687/UPSR5429
4. Kingston, M. H. The Woman Warrior: Memoirs of a Girlhood Among Ghosts / NY.: Random House Inc., 1976. — Текст: непосредственный.
5. Li, Q. Emerging Trends and Voices in Maxine Hong Kingston Criticism / Текст: непосредственный // Doctoral Dissertation, Middle Tennessee State University 2010. — P. 297.
6. Nandy, S Interpreting Silence, Articulation, and Resistance in Maxine Hong Kingston’s The Woman Warrior / International Journal of English Language, Literature and Humanities. — 2016. — vol.4, issue 6. — P. 407–417.
7. Pollock, M. S. The Woman Warrior by Maxine Hong Kingston [сайт]. — URL: https://www.ebsco.com/research-starters/literature-and-writing/woman-warrior-maxine-hong-kingston/ (дата обращения: 26.08.2026).
8. Salvador, J. V. Queering Hegemonies of Gender and Cultural Identity Through a Critical Adaptation of Maxine Hong Kingston’s Novel The Woman Warrior / J. V. Salvador // Master’s Thesis San Jose State University. — 2010. — P. 122.