Прежде всего стоит сказать о том, что современное уголовное судопроизводство все чаще опирается на технические средства фиксации, которые становятся единственным способом изобличения виновных, что непосредственно коррелирует с довольно быстрым развития современной науки и техники.

В то же время, как представляется, центральной проблемой здесь выступает вопрос о том, каким образом носители информации, появившиеся вне процессуальных правил, приобретают юридическую силу.

Думается, что изложенная проблема при ее характеристике вынуждает искать равновесие на стыке теории доказательств и методологии работы государственных органов.

Несомненно, прежде всего в указанном контексте, необходимо разграничить результаты оперативно-розыскной деятельности в их изначальном виде и доказательства в уголовно-процессуальном значении.

В свою очередь ст. 89 УПК РФ содержит запрет на использование результатов ОРД, если они не отвечают требованиям, предъявляемым к доказательствам [1].

Однако, как справедливо отмечает В. А. Лазарева, этот запрет относится не к самим сведениям, а к способу их непосредственного введения в процесс без надлежащей проверки [2].

Таким образом, правовая природа аудио- и видеозаписей отличается двойственностью, которая характеризуется тем, что исследуемые материалы будучи зачастую продуктом непроцессуальной активности соответствующих должностных лиц, скрыто содержат в себе фактические данные, которые можно легализовать через процедуру приобщения.

Несомненно, в данном ключе стоит отметить, что механизм определенного перевода исследуемых сведений в разряд доказательств работает автоматически.

Так, согласно Инструкции о порядке представления результатов ОРД, оперативная информация обретает четкую процессуальную форму через следственные действия, которые могут быть абсолютно различными, в том числе в качестве последних могут выступать осмотр носителя, вынесение постановления о приобщении вещественного доказательства, допрос лиц, проводивших фиксацию [3].

Думается, что именно на стыке указанной трансформации аудио- и видеозаписей в процессуальную форму доказательств и обнаруживается основной массив проблем в исследуемом вопросе.

В контексте обозначенной проблемы, Е. А. Доля, например, последовательно отстаивал позицию, что дефект, допущенный на стадии проведения оперативного мероприятия, не может быть исправлен дальнейшим безупречным следственным осмотром, поскольку юридическая «доброкачественность» доказательства производна от законности вторжения в частную жизнь [4].

В контексте аудио- и видеозаписей, как представляется, ключевым критерием допустимости выступает не только формальная проверка сопроводительных документов, приложенных к исследуемым результатам ОРД, но и установление отсутствия признаков монтажа, а также законность источника происхождения записи.

В свою очередь, если получение рассматриваемых данных, например, не было санкционировано судебным решением, когда этого требует ст. 8 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности», использование файла в судебном заседании становится недопустимым [5].

Так же определенный интерес представляет соотношение вербальной и визуальной составляющих записи.

Р. С. Белкин подчеркивал, что звукозапись не самостоятельное доказательство, а техническое средство фиксации речи, требующее идентификации путем фоноскопической экспертизы [6].

Видеоряд же отображает динамическую картину события, позволяя суду непосредственно наблюдать поведенческие особенности и иные обстоятельства, запечатленные непосредственно на аудиозаписи.

Наконец, серьезным пробелом остается отсутствие в УПК РФ порядка исследования цифровых доказательств, полученных в ходе производства ОРД.

М. П. Поляков в рассматриваемой связи достаточно справедливо указывал, что отсутствие верифицируемых сведений о движении электронного носителя, то есть «цифровой цепи законности», должно непосредственно толковаться в пользу защиты [7].

Наконец, подводя итог вышеизложенному, можно заключить, что аудио- и видеозаписи, полученные в ходе оперативно-розыскной деятельности, обладают многослойной правовой природой.

В то же время, легализация аудио– и видеозаписи в системе доказывания допустима лишь при единстве трех условий, а именно правомерности проведения самого оперативного мероприятия, технической достоверности носителя информации и неукоснительного соблюдения процедуры преобразования рассматриваемых записей в процессуальную форму доказательства.

Литература:

1. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации: федеральный закон от 18.12.2001 № 174-ФЗ (ред. от 10.06.2026) // СПС «КонсультантПлюс». — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc _LAW_34481.
2. Лазарева В. А. Доказывание в уголовном процессе: учебник. М., 2020.
3. Об утверждении Инструкции о порядке представления результатов оперативно-розыскной деятельности органу дознания, следователю или в суд: утв. Приказом МВД России № 776, Минобороны России № 703, ФСБ России № 509, ФСО России № 507, ФТС России № 1820, СВР России № 42, ФСИН России № 535, ФСКН России № 398, СК России № 68 от 27.09.2013 г. (Зарегистрировано в Минюсте России 05.12.2013 № 30544) // СПС «КонсультантПлюс». — URL: https://www.consultant.ru/document/ cons_doc_LAW_155629/7b4b74e38f87270ed5f9b8065718f040c30ed687/
4. Доля Е. А. Формирование доказательств на основе результатов ОРД. М., 2016.
5. Об оперативно-розыскной деятельности: федеральный закон от 12.08.1995 № 144-ФЗ (ред. от 01.04.2025 г) // СПС «КонсультантПлюс». — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_7519/2aa4e34ca71a259391d2b346d591ab588c7d7863.
6. Белкин Р. С. Криминалистика: проблемы, тенденции, перспективы. М., 2006.
7. Поляков М. П. Уголовно-процессуальная интерпретация результатов ОРД. Н. Новгород, 2001.
8. Костенко Р. В. Эволюция непосредственности исследования доказательств в цифровом уголовном судопроизводстве // Юридический вестник Кубанского государственного университета. 2025. № 2 (17). С. 71–79. DOI: 10.31429/20785836–17–2–71–79.