Басня — это малый эпический жанр, в котором имеется иносказательный смысл. В поучительном басенном сюжете действующими лицами чаще всего являются условные звери, отражающие в своем образе определенную черту или порок человечества.
Важно отметить, что сам по себе жанр басни очень древний. Согласно «Словарю литературоведческих терминов» Тимофеева Л. И., Тураева С.В его история начинается с произведений легендарного греческого баснописца Эзопа. Также отмечается, что «позднее басни Эзопа были переложены стихами на латинский язык Федром (1 в. н. э.). В дальнейшем они стали достоянием всех европейских литератур и послужили основным источником басенных сюжетов самых разных баснописцев, от Лафонтена до Крылова» [3].
Басня имеет ряд инвариантных элементов, структурных и содержательных компонентов, четко определяющих её жанровую природу. В первую очередь, стоит отметить, что любой басенный текст можно разделить на два композиционных элемента: занимательный рассказ и моральную сентенцию. Так, в басне совмещаются два начала художественное и дидактическое, первое способствует раскрытию второго, используется для создания иллюстрации к морали. При этом «в лучших баснях Лафонтена, Крылова и других баснописцев поэзия, образное выражение мысли преобладает и подчиняет себе дидактический элемент» [3].
К тому же постоянной особенностью жанра является использование аллегории, то есть воплощение какой-либо идеи в конкретных художественных образах и формах. Иносказательность проявляется в изображении тех или иных пороков и качеств в образах вымышленных персонажей, чаще всего зверей. При этом часто за конкретным животным закрепляется определенная черта и в дальнейшей она сохраняется в баснях различных авторов на протяжении тысяч лет, так, например, образ Лисицы отражает хитрость и у Эзопа, и у Крылова (хотя авторов разделяют 2 тысячелетия), образ Льва постоянно соотносится с деспотизмом и властью.
Басня настолько тесно переплетается с традицией и опирается на предыдущий литературный опыт, что для него характерно даже такое явление, как кочующие или бродящие сюжеты, устойчивые повествовательные схемы, фабульные комплексы, которые переходят из одной культуры в другую и трансформируются в зависимости от среды бытования.
Если учесть огромное число общих элементов (персонажи-животные, олицетворяющие определенные характеристики, кочующие сюжеты), может сложиться ощущение, что многие басни различных авторов одинаковы, фактически являются переводами одних и тех же античных текстов. Однако это неверное предположение, так как при общности с точки зрения использования жанровых инвариантов, каждый автор привносит в свои басни новые компоненты и яркие черты. В большинстве случаев это связано с осознаваемым или неосознаваемым влиянием национальной среды, культурного кода. Так, любое произведение включает в себя особенности исторической эпохи и культуры, сложившейся вокруг автора художественного текста. В статье В. А. Тихомировой «Отражение этнокультурных различий восприятия текста в баснях» отмечается: «Стереотипные басенные тексты, сюжеты которых приписывают легендарному Эзопу, никогда не являлись застывшими и подвергались постоянному варьированию, приспосабливаясь к изменяющимся ситуациям исполнения. Однако даже в случае существования единого письменного греческого инварианта басенных текстов, каждый раз при переводе на другие языки когнитивная база переводчика, который воспринимал готовые сюжеты, пропускал их через себя и переводил на свой родной язык, непременно проявляла бы себя, и данные тексты подвергались бы своеобразной «национально-культурной» обработке и трансформации» [4].
В чем же проявляется это новаторство? Обычно новое выражалось через 2 направления изменений. Первое направление модификаций можно связать со стилем и формальной стороной произведения: выборе прозы или стиха, а в стихотворных текстах — в выборе того или иного размера. Например, А. П. Сумароков стал открывателем вольного ямба для басен, а И. А. Крылов закрепил его в своих вершинных произведениях и фактически возвел его в статус эталонного для этого жанра. Новаторство может быть связано с выбором разного рода лексических средств (например, ориентацией на язык простого населения, использование просторечных и разговорных оборотов, использование диминутивов) или особым соотношением дидактического и повествовательного компонентов.
Другое направление изменений связано с переосмыслением традиций в бродячих басенных сюжетах, чаще всего это выражается в выборе тех или иных образов, которые станут заменой для закрепленных в первичном тексте античного автора. Именно подобного рода изменения в басенном тексте «Вороны и Лисицы» станут предметом нашего дальнейшего рассмотрения.
Начнем анализ образной системы басни И. А. Крылова с выбора тех текстов предшественников, с которыми мы будем сравнивать произведения «самого народного поэта, превзошедшего всех баснописцев» (так высказывался об И. А. Крылове А. С. Пушкин). За основу для сравнения нами были взяты тексты Эзопа как основателя сюжета, связанного с обманом птицы лисой для получения еды, Федра как первого человека, переложившего этот сюжет стихами на латинский язык, византийского писателя Игнатия Диакона (VIII-IX вв.), русских поэтов XVIII века — В. К. Тредиаковского и А. П. Сумарокова.
Сюжет всех этих басен построен на противопоставлении двух образов –Вороны (в ранних произведениях Ворона), имеющей сыр (у Эзопа — мясо), и Лисицы, пытающейся лестью и хитростью его присвоить.
С самого начала нужно обратить внимание на вариации наименования птицы в различных версиях одного и того же сюжета. Вплоть до Сумарокова основным действующим лицом произведения являлся Ворон, птица, символизирующая мудрость. Выбор этой птицы античными авторами был обоснован и моральной сентенцией, отличной от основного дидактического послания Крылова. У Эзопа основным пороком, обличаемым автором, была не лесть, а глупость. Так, в тексте легендарного баснописца в переводе М. Гаспарова Лисица говорит: «Эх, ворон, кабы у тебя еще и ум был в голове, — ничего бы тебе больше не требовалось, чтоб царствовать». Далее в античном тексте следует замечание о том, что басня уместна против человека неразумного.
Краткая обработка Игнатия Диакона данного сюжета выглядит следующим образом:
«Ел ворон сыр; лиса хитрить пустилася:
«Будь голос у тебя — ты стал великим бы!»
Закаркал глупый, сыр из клюва выронив;
А та: «Есть голос у тебя, да мозгу нет».
Следует обратить внимание на мораль, вложенную в слова Лисицы. Она вновь акцентирует внимание на отсутствии мозга, следовательно, и разума у птицы, которую автор описывает с помощью прилагательного «глупый».
В этих примерах ворон используется для создания контраста, мудрый ворон оказывается в глупом положении, контраст усиливает дидактизм произведения.
В басне «Ворон и Лисица» Лафонтена к пороку глупости добавляется и лесть. Мораль также отражается в финальной речи Лиса:
«Подхватил его лис и молвил:
«Сударь, запомните: всякий льстец
Кормится от тех, кто его слушает, -
Вот урок вам, а урок стоит сыра».
И поклялся смущённый ворон (но поздно!),
Что другого ему урока не понадобится».
На первый план выходит именно лесть, ведь в речи героя отсутствует упоминание недостаточной умственной развитости птицы, вместо этого в цитате подчеркивается урок — «льстец кормится от тех, кто его слушает». При этом сама басня не лишена и привычного для сюжета обличения глупости, однако в данном произведении это выражается менее явно, не в дидактической, а в повествовательной части. Так, басня Лафонтена начинается со строк:
«Maitre Corbeau, sur un arbre perche,
Tenait en son bec un fromage.
Maitre Renard, par l' odeur alleche,
Lui tint à peu pres ce langage…»
Согласно Французскому словарю Reverso слово «Maitre» может переводиться как существительное — «учитель, хозяин, властелин, господин», или как прилагательное — «главный, ведущий, мастерский». М. Гаспаров использует в качестве его замены русский эквивалент «дядюшка». Одна эта характеристика для Лиса и Ворона отсылает нас к моральной сентенции античных и средневековых предшественников. Важно отметить, что в тексте не только герой-трикстер оказывается в роли «учителя», но и обманутый Ворон при этом сохраняет свою позицию мудрой, ведающей птицы.
В произведениях русских авторов образ Ворона был заменен на образ глупой Вороны-разини, ведь основной целью Сумарокова и Крылова стало освещение лести как чего-то гнусного и вредного. Так, в произведении А. П. Сумарокова мы можем обнаружить откровенную лесть, которая выражается через сравнение с яркими, необычными птицами:
«И попугай ничто перед тобой, душа,
Прекраснее стократ твои павлиньих перья!»
Завершается эта хвала следующим замечанием автора, помещенным в скобки: «Нелестны похвалы приятно нам терпеть».
В итоге дидактический компонент в басне Крылова окончательно перешел из речи Лисицы в речь автора и отразился в отделенных от основного текста строках:
«Уж сколько раз твердили миру,
Что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок,
И в сердце льстец всегда отыщет уголок».
Отсутствие необходимости в создании контраста мудрой птицы и глупого поступка поспособствовало изменению самого образа героя из Ворона в Ворону. Отдельно стоит рассмотреть и то, какую роль эти птицы имели в русской культуре, в первую очередь, в фольклоре. Для этого обратимся к описанию животных в книге Ирины Мудровой «Священные птицы в легендах, преданиях, приметах».
Задержим внимание на замечании, предшествующем основному описанию Ворона в книге: «Не следует путать ворона с вороной, такая путаница происходит только в русском языке из-за практически одинакового названия двух разных видов. В других языках эти птицы имеют чётко различающиеся названия — например, в английском ворон — raven, ворона — crow. От серой вороны ворон отличается значительно более крупными размерами, чисто черной окраской, более массивным клювом и клиновидным хвостом» [2]. Можно сделать вывод, что разграничение этих птиц в культуре многих народов отражено довольно ярко, поэтому можно предположить, что замена одной птицы на другую является важнейшим элементом в истории развития данного бродячего сюжета.
«Ворон — мудрый, вещий, зловещий. Вестник войны, смерти и печали. Но в то же время — даритель живой и мёртвой воды, летающий за море, чтобы её достать, и хранитель ключей от небесных врат, провожающий души умерших в Ирий (Рай)» [2]. Яркая связь с потусторонним миром, миром мертвых делает Ворона вещим. Во многих верованиях карканье ворона связано с предсказанием войн и смертей. Нахождение на границе миров объясняет разумность птицы в русской культуре. Идею особой мудрости подкрепляют и мифы о воронах-долгожителях. Ирина Мудрова отмечает: «Миф о вороне-долгожителе родился благодаря верности неразлучной семьи воронов месту гнездования. Когда, много лет спустя, другая пара сменяет «стариков», люди просто не замечают этого» [2]. В человеческом сознании мудрость крепко связана с возрастом и опытом существа, поэтому мифы о долгожительстве также подкрепляют взаимосвязь воронов и мудрости. Развитие умственных способностей этого вида птиц отмечают и ученые-биологи, Альфред Блэм и вовсе писал: «Ворон часто показывает понятливость, почти равную человеческой, и кто не признаёт у животных ума, пусть подольше понаблюдает ворона».
Отдельно хотелось бы выделить представления о том, что вороны хранят спрятанные в земле клады, это богатство часто связывают с чем-то неправедным, поэтому за образом птицы закрепился и мотив кражи. Этот же мотив ярко проявляется и в образе Вороны, выражение «Над ним ворона каркает» отражает представления о том, что ворона может раскрыть вора, издавая звуки рядом с ним. В баснях русских поэтов также сохраняется мотив кражи. У Тредиаковского и Сумарокова он выражен прямо: «Однажды ворон своровал с окошка сыр» и «Ворона сыру кус когда-то унесла». У Крылова мотив кражи сыра Вороной не явен, но при этом он подразумевается в строке: «Вороне где-то бог послал кусочек сыру». Именно неопределенное местоимение «где-то», с одной стороны, конструирует свойственный басням абстрактный хронотоп, создающий эффект возможности этого события везде: и в реальном, и в вымышленном мире, способствующий раскрытию универсального и вневременного характера данной ситуации; с другой стороны, используется для создания ироничного объяснения причины появления сыра у Вороны, если бы действительно Бог решил благословить птицу сыром, то он, вероятнее всего, послал бы пищу птице напрямую, а не «где-то». В басне присутствует явный намек на первоначальную кражу, осуществленную Вороной, взявшей у кого-то «куда-то посланный ей» кусочек сыра.
В отличии от мудрого ворона, Ворона во всех сказках, присказках, баснях и приметах — это хвастунья и раззява, не слишком умная и дальновидная. Например, в русской народной сказке «Ворона и рак» описывается история о том, как рак, используя лесть, смог заставить ворону выпустить его из клюва. Эта птица часто и совершенно безосновательно хвастается, а в итоге попадает в смешную ситуацию, выставляя себя в самом невыгодном свете, или остается «у разбитого корыта».
В то же время, стоит отметить, что близость слов «ворон» и «ворона» в русской культуре сближало этих двух птиц. Согласно этимологическому словарю М. Фасмера слово ворона произошло «от праслав. *vorna <...>. Исконнородственно лит. varna «ворона», др.-прусск. warne — то же. Праслав. *vorna, лит. várna < *u̯ōrnā (от *u̯ornos «ворон»): ворона обозначается как связанная с вороном» [5]. Отметим, что после появления басни «Ворона и Лисица» в культуре закрепилось осознание вороны, противопоставленное ворону, связанное с хвастовством, глупостью и тщеславием и выраженное в таких выражениях как «проворонить». В словаре В. И. Даля был зафиксирован бесприставочный глагол «воронить» в значении «зевать, разинув рот», а «проворонить» там поясняется словом «зевать». То есть уже в языке была закреплена связь: ворона = разиня, тот, кто упускает что-то из-за невнимательности. Басня Крылова упрочила эту связь и возвела образ вороны до аллегорического представителя-хранителя невнимательности, глупости и недальновидности.
Можно сделать первый вывод: образ Ворона был заменен в русской традиции на образ Вороны в связи с изменением самого дидактического посыла басни. Если в предшествующих произведениях основная задача автора была обличить глупость через контраст мудрого, но обманутого Ворона, то у Сумарокова и Крылова цель была изменена на насмешку над льстецами и тщеславными людьми, принимающими лесть за чистую монету, поэтому и был использован образ глупой Вороны, которая усиливала идею, что лесть может поставить всякого в глупое положение, соответственно, те, кто готовы принять ее за правду, на самом деле столь же тщеславны и неразумны, как и птица-разиня.
Противостоит глупой Вороне умная и хитрая Лисица, образ которой также часто встречается в фольклоре (особенно в сказках) и вбирает в себя в русском национальном сознании особые характерные черты: склонность плести интриги и создавать коварные планы, умение играть на мелких слабостях других персонажей, хитрость и изворотливость. Отличный научный анализ образа Лисицы в русских сказках из сборника А. Н. Афанасьева был представлен в статье М. С. Киселевой, А. В. Козачёк «Принципы создания образа лисы в русских сказках о животных, записанных в Сибири и на Дальнем Востоке». Так, в исследовании отмечается связь лисицы с женским началом: «В текстах XIX в. образ лисы создаётся с помощью следующих приёмов: лиса наделяется женской символикой, именно через женский образ в культуру транслируется возможность заменить силу умом, хитростью и изворотливостью; лису можно соотнести с женскими образами, превосходящими <…> мужчин своей премудростью» [1]. Отдельно отмечается и связь рыжего цвета с огненной символикой: «Примечательно, что лисица является единственным диким животным, не боящимся огня».
Образ Лисицы также близок к идее красноречия, используемого для достижения своих целей, лести. Эта же идея отражается в строчке: «И говорит так сладко , чуть дыша».... Часто сладкоречие проявляется в использовании диминутивов. Так, в сказках из сборника А. Н. Афанасьева можно заметить обращения «Петенька» («Лиса-исповедница»), «Кочетунюшка» («Кот, петух и лиса»). С помощью этих слов героиня способна расположить к себе других персонажей. Диминутивы часто сопровождают и речь Лисицы в басне Крылова: « Голубушка , как хороша! / Ну что за шейка , что за глазки ! / Рассказывать, так, право, сказки! / Какие перушки ! какой носок ! / И верно ангельский быть должен голосок ! / Спой, светик , не стыдись! / Что ежели, сестрица , / При красоте такой, и петь ты мастерица, / Ведь ты б у нас была царь-птица!». Слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами встречаются и в тексте басни Сумарокова: «Какие ноженьки , какой носок »..., «Что паче всех ты мер, мой светик , хороша!».
Стоит отметить, что способность попадать в близкие отношения к другим представителям леса отчетливо отображается и в наименованиях животного «лисица-сестричка», «кума», отражающих родственные связи лисицы и других животных.
Помимо хитрости и умения наладить отношения с другими героями, яркой чертой Лисицы является жадность, обжорство. Часто в фольклоре с образом этого животного связаны сюжеты с убийством, попыткой получить добычу обманом. Так, Лисица тесно сплетается с мотивами смерти, убийства, начинает олицетворять природный хаос: «восточные славяне воспринимали дикий (животный) мир как что-то чужое, хаотичное, непонятное, а домашние животные для людей становились частью «приручённого» хаоса — мира порядка. Именно в «неприручённом» мире хаоса лиса чувствует себя на своём месте, но в то же время её принадлежность к диким животным не мешает убивать и съедать их, или же участвовать в гибели косвенно» [1].
Образ Лисицы можно соотнести и с типичным для многих культур образом трикстера. К основным характеристикам трикстера можно отнести ловкость и изобретательность в трудных положениях, способность к трансформации ситуации в неожиданную сторону. Трикстер — герой, ломающий систему, и генератор перемен. Он разрушает догмы и предвзятые мнения, подталкивает к экспериментам и поиску новых путей. Лисица также находит самые необычные пути достичь цели (прельщает Ворону, хотя, возможно, легче было бы просто испугать птицу), она же нарушает правила, совершив кражу сыра, продолжая грех, запущенный Вороной.
Связь Лисицы с образом огня, смерти, хаоса дает основания сближать ее образ с демоническим началом: «Демоническая сущность лисы проявляется в постоянных поисках жертвы, во многих сюжетах лисица или напрямую связана с гибелью животных, или косвенно — со смертью человека. Поскольку в традиционной культуре смерть воспринималась как переход в потусторонний мир, здесь мы видим реализацию древнего представления о лисе как о проводнике между миром живых и мёртвых. Упоминания красного цвета шерсти, который является цветом жизни, солнца, плодородия, здоровья, но в то же время — гибельного пламени, позволяет нам сделать заключение о сохранности народных представлений о лисе как животном, наделённом огненной символикой» [1]. Так, образ Лисицы приобретает черты отрицательного персонажа, который далее проявляется в обмане Вороны, игре на ее слабостях — тщеславии, приумножении зла через кражу.
Подводя итоги, следует отметить, что образы Вороны и Лисицы на протяжении многих веков были тесно вплетены в культуру русского народа, имели яркое отражение в фольклорных и литературных текстах. Изначальная наполненность смыслами данных образов обусловила выбор И. А. Крылова этих героев в качестве басенных персонажей, аллегорически передающих тщеславие и глупость (Ворона), хитрость и коварство (Лисица). Подобный выбор автора был во многом обусловлен и моральной сентенцией, он поспособствовал достижению цели яркого обличения лести и тщеславия в басне.
Литература:
- Киселева, М. С. Принципы создания образа лисы в русских сказках о животных, записанных в Сибири и на Дальнем Востоке / М. С. Киселева, А. В. Козачёк. — Текст: непосредственный // Эпосоведение. — 2024. — № 1. — С. 84–92.
- Мудрова, И. А. Священные птицы в легендах, преданиях, приметах / И. А. Мудрова. — М.: Центрполиграф, 2023. — 224 с. — Текст: непосредственный.
- Тимофеев Л. И., Тураев С. В. (сост.) Краткий словарь литературоведческих терминов — 2-е изд., дораб. — М.: Просвещение, 1985. — 312 с.
- Тихомирова, В. А. Отражение этнокультурных различий восприятия текста в баснях / В. А. Тихомирова. — Текст: непосредственный // Ярославский педагогический вестник. — 2011. — № 4 — Том I (Гуманитарные науки).
