Римская элегия возникла на основе опыта поэзии различных жанров и различных эпох. Поскольку ее главная тема — любовь, обычно ее называют римской любовной элегией. Она имела ясные и определенные признаки жанра: ее авторы свои чувства и переживания выражали не прямо, а используя одни и те же, кочующие из элегии в элегию образы и традиционные типологические «общие места».
В творчестве всех элегиков мы находим мотивы несчастного бедного поэта, богатого соперника, путешествия, жадности и властности возлюбленной, разлуки, болезни, письма, свидания, запертых дверей. Тема неразделенной любви является средоточием произведений. Герой не может быть уверен в завтрашнем дне, он не знает, будет ли союз прочен. Возлюбленная полностью властвует над героем, он не может исцелиться от любви к своей госпоже [1, с. 102]. Женщина выступает необходимым инструментом, позволяющим элегику легитимировать свой уход от общественных обязанностей, противопоставляя миру политики и войны приватный мир чувства, где именно любовная тоска и добровольное подчинение становятся высшей ценностью.
В римской любовной элегии, в том числе у Овидия и Проперция, слово puella — это не просто «девушка», а сложный литературный термин, обозначающий возлюбленную поэта. Она не столько реальная женщина, сколько художественный конструкт, поэтический образ, вокруг которого строится текст. Как пишет исследовательница Джери Блэр Деброун, «современная критика рассматривает элегические эго и puella прежде всего как поэтические конструкции, чьи «частично реалистичные» характеристики и действия служат метафорическими репрезентациями писательской практики и поэтических идеалов поэта» [2, с. 120].
У Проперция puella предстает как предмет одержимости, источник страданий и поэтического вдохновения. Его возлюбленная Цинтия — фигура доминирующая и недоступная. Однако, как отмечает Эллен Грин, на самом деле такой образ служит для утверждения маскулинности самого поэта. Она показывает, что героиня элегий Проперция, несмотря на видимость власти, «мало чем больше, чем средством для его художественной славы», а повествователь в итоге присваивает себе «традиционно маскулинную прерогативу называть и писать свое желание». Другими словами, изображая себя рабом любви, поэт остается единственным творцом и хозяином своего поэтического мира. Исследователь Кэролайн Перкинс уточняет, что эта duritia («суровость» или «жестокость») госпожи не эмансипирует ее, а, напротив, «усиливает и подчеркивает маскулинность повествователя, представляя ему объект и занятие, которые сами по себе достойны» [3, с. 84].
Различие в изображении возлюбленной у Проперция и Овидия в принципиально разном отношении поэтов к самому элегическому переживанию.
Проперций, чья любовная лирика пронизана подлинной мукой, изображает Цинтию как жестокую госпожу, чья недоступность и переменчивость питают его поэтический дар, но при этом разрывают душу. Обращаясь к возлюбленной, он восклицает: «Я знал, что твоё презрение станет обузой, Цинтия, но никогда не ожидал, что ты окажешься неверной» [5, с. 39]. Поэт, осознавая свою зависимость, не может ничего изменить, потому что само страдание стало его уделом, превращаясь в условие творчества: «Я, как и свойственно мне, любовными занят стихами, средства ищу совладать с жестокой своей госпожой, и не столько талант, сколько скорбь диктует мне волю» [5, с. 25]. Здесь Проперций приравнивает себя к воину, сражающемуся с непокорной возлюбленной, превращая любовное томление в поле битвы, где победа недостижима, а единственным трофеем оказываются стихи, рождённые из боли.
Даже когда Цинтия, наконец, уступает мольбам поэта, Проперций не может избавиться от ощущения хрупкости этого счастья, придавая радости окраску тревожности. Во время ликования о том, что возлюбленная осталась с ним, он восклицает: «Ныне ногами могу попирать небесные звёзды, день снизойди или ночь — она, как и прежде, моя». Однако тут же в его словах проскальзывает тень сомнения: «Но какую бы вина твоя ни была предо мною, пусть Галатея твои странствия благословит» [5, с. 141]. Проперций, даже радуясь, готов к тому, что любимая вновь его покинет, ибо его маскулинность, построенная на добровольном рабстве, не знает покоя, существуя лишь в модусе вечного ожидания удара.
Овидий, напротив, лишает образ Коринны какого-либо трагизма, превращая любовную связь в игру, где каждый участник действует по заранее оговорённым правилам. Овидий всячески подчеркивает именно условность этого мира.
В отличие от Проперция, он не столько переживает любовную муку, сколько проигрывает её по заданному сценарию, открыто наслаждаясь самим процессом. В «Любовных элегиях» он просит подругу быть менее сговорчивой, чтобы дать ему возможность помучиться, а её мужа — выказать больше ревности, дабы создать повод для традиционных любовных уловок. Это принципиально иная стратегия: если Проперций страдает от неверности и недоступности Цинтии, то Овидий нуждается в этих препятствиях как в декорациях, без которых любовная пьеса теряет свой вкус.
Описание свидания с Коринной в той же элегии демонстрирует холодную пластичность и объективирующий взгляд Овидия, превращающего возлюбленную в пассивный объект созерцания, лишённый внутреннего мира. Он описывает её тело с почти анатомической подробностью: «Какие плечи, какие руки я видел и сжимал! Какая грудь, просившая ласки! Какой гладкий и плоский живот под стройной талией!» [6, с. 39]. Читатель, следуя за взглядом поэта, рассматривает Коринну фрагмент за фрагментом, но так и не узнаёт ничего о её характере, чувствах или мыслях. Она — не личность, а прекрасная вещь, существующая ровно настолько, насколько ею наслаждаются. Овидий, завершая эпизод, резюмирует с беззаботной иронией: «Остальное вы можете додумать сами. Мы оба лежали, обессиленные. Пусть все мои послеобеденные часы будут так же хороши». Коринна здесь — не причина поэтического откровения, как Цинтия у Проперция, а лишь приятное дополнение к удачно проведённому дню, что окончательно закрепляет разницу между трагическим пафосом одного поэта и игровой лёгкостью другого.
Во второй книге Овидий жалуется на то, что Коринна остаётся в Риме, пока он находится в деревне, и прямо связывает её неверность с финансовой выгодой: «Пусть же меня наука твоя, о, жестокая, учит: если случится, что здесь встретишь другого, — молчи. Лучше разлучнице деньги сули, не жалей обещаний: Будет обещана — всё, дальше — молчи обо мне!» [6, с. 68]. Здесь образ возлюбленной приобретает черты продажности. Поэт не просто ревнует — он признаёт, что Коринна может быть куплена, и сам даёт ей совет брать деньги у соперников, но молчать о нём самом. Это радикально снижает образ puella по сравнению с трагическими героинями Проперция: Коринна не столько жестока в духе роковой женщины, сколько просто корыстна, а поэт относится к этому с ироничным прагматизмом, а не с отчаянием.
Важным аспектом для рассмотрения женщины в элегической традиции — социальный статус. Социальный статус возлюбленной в римской любовной элегии принципиально отличается от статуса законной матроны. Он открывает перед поэтом возможность уклоняться от гражданских обязанностей, сохраняя за собой положение вечного юноши, не обременённого ни брачными узами, ни военной службой, ни политической карьерой. В отличие от матроны, целиком и полностью принадлежащей государству, призванному воспроизводить гражданское население, элегическая puella являлась гетерой или вольноотпущенницей, находящейся вне системы римского семейного права.
Проперций прямо заявляет о своём отказе подчиниться августовскому брачному законодательству, призванному поощрять рождаемость и укреплять традиционную семью. Поэт, обращаясь к возлюбленной, восклицает: «Ты, Цинтия, первая, ты меня пленила своими глазами, я, несчастный, ещё не знал, что такое любовь. Тогда-то и согнула мою шею любовь, и, наложив ярмо, держала меня подчиненным» [5, с. 65]. В этом фрагменте используется метафора рабства, и это превращает отказ от брака в акт политического неповиновения: поэт предпочитает быть «порабощённым» любовью к вольноотпущеннице, чем стать законным мужем матроны. Проперций в этой элегии использует отсылки к провалившемуся закону Августа и аллюзии на божественные фигуры, чтобы напрямую соперничать с принцепсом, утверждая, что его любовь сильнее самого Августа.
Овидий, развивая эту традицию, вносит в неё элемент игровой иронии, превращая связь с puella низкого происхождения в интересное приключение, лишённое глубокого трагизма, как у Проперция. Он не устаёт повторять, что его Коринна — не матрона, а женщина, которую можно и нужно завоёвывать дарами, обманом и поэтическим искусством. Обращаясь к кольцу, предназначенному в подарок возлюбленной, Овидий восклицает: «Счастливое кольцо, тебя коснётся рука моей госпожи; уже, увы, я завидую собственному дару». Сама возможность подарить кольцо — материальный символ связи — подчёркивает, что отношения с puella строятся на коммерческой основе, а не на юридическом контракте, что освобождает поэта от каких-либо обязательств перед её семьёй или государством. Здесь элегическая puella служит поэту тем, что позволяет ему оставаться в позиции adulescens , вечно юного и свободного от бремени отцовства и гражданской ответственности.
Завершая анализ образа возлюбленной в римской элегической традиции, можно утверждать, что puella у Проперция и Овидия предстаёт не столько как портрет реальной женщины, сколько как сложная литературная конструкция, рождённая различными поэтическими стратегиями. У Проперция, создающего образ Цинтии, возлюбленная, будучи наделённой чертами недоступной и жестокой госпожи, становится источником трагического страдания, питающего поэтическое творчество и превращающего любовную тоску в возвышенный культ. Овидий же, напротив, конструируя образ Коринны, лишает его трагической глубины, превращая любовную интригу в изящную игру, где возлюбленная, выступая скорее удобным материалом для остроумных стихов, нежели объектом подлинного поклонения, оказывается полностью подчинённой авторской воле и риторическим задачам. Принципиально важным оказывается и социальный статус этих героинь, остающихся не матронами, а гетерами или вольноотпущенницами, что позволяет поэтам, выстраивая отношения с женщинами, стоящими вне римского семейного права, сохранять за собой положение вечных юношей, не обременённых ни брачными узами, ни обязательствами перед государством.
Таким образом, если проперцианская Цинтия, заставляющая поэта страдать и поклоняться себе как божеству, создаёт пространство для трагедийного переживания любви, то овидиева Коринна превращается в функциональный элемент игровой поэтики, где любовь оказывается не мукой, а приятным развлечением, регулируемым правилами риторического искусства.
Литература:
- Дилите Д. Античная литература / пер. с литов. Н. К. Малинаускене. — М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2003. — 487 с.
- Debrohun J. B. Redressing Elegy’s Puella: Propertius IV and the Rhetoric of Fashion. — 1998. — Vol. 25, No. 2. — P. 120.
- Greene E. The Erotics of Domination: Male Desire and the Mistress in Latin Love Elegy. –1998. Vol. 46, No 3. — P. 84.
- Perkins C. A. The ‘Dura Puella’ in Latin Elegy. — 1992. — Vol. 86, No. 2. — P. 122.
- Секст Проперций. Элегия. / Пер. А. И. Любжина. — М.: Греко-Латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2004. — 271 с.
- Публий Овидий Назон. Любовные элегии. Метаморфозы. Скорбные элегии / Перевод с латинского С. В. Шервинского. — М., Художественная литература, 1973. — 516 с.
