Современные миграционные процессы всё чаще рассматриваются не только как социальное или экономическое явление, но и как серьёзный психологический опыт. Для многих людей эмиграция сопровождается потерей привычной среды, социальных связей, профессионального статуса и чувства устойчивости. В ряде исследований подобный опыт описывается как травма эмиграции [2; 7].

При этом последствия эмиграции нередко выходят за пределы индивидуального опыта самого мигранта. Всё больше внимания исследователей привлекает вопрос о том, каким образом непрожитые или непроработанные переживания родителей могут отражаться на детях. В зарубежной психологии тема межпоколенческой передачи травмы изучается достаточно давно — прежде всего в контексте военных конфликтов, Холокоста, вынужденного переселения и опыта беженцев [8]. В российской психологии существуют исследования, посвящённые культурной травме и последствиям исторических потрясений для следующих поколений [1], однако проблема передачи именно травмы эмиграции остаётся сравнительно мало разработанной.

Отдельные эмпирические данные указывают на актуальность этой темы. Так, в исследовании Л. Ф. Борусяк (2025) отмечается высокий уровень психологического напряжения у эмигрантов, а также рост внутрисемейных конфликтов после переезда [2]. Особенно уязвимыми в подобных условиях оказываются дети и подростки, которым приходится адаптироваться одновременно к изменениям внутри семьи и к новой социальной среде.

До конца неясно, каким образом родительская травма влияет на ребёнка и какие факторы усиливают или, напротив, ослабляют этот процесс. В современной литературе обсуждаются различные механизмы передачи: эмоциональная недоступность родителя, нарушения привязанности, семейные «зоны молчания», хронические постмиграционные стрессоры и особенности семейного взаимодействия [3; 5; 7].

Цель данной статьи — систематизировать существующие исследования, посвящённые межпоколенческой передаче травмы эмиграции, рассмотреть основные механизмы этого процесса, его последствия для детей, а также факторы, способствующие психологической устойчивости семей мигрантов.

Травма эмиграции как объект межпоколенческой передачи

В современной психологии эмиграция всё чаще рассматривается не просто как смена страны проживания, а как сложный психотравмирующий процесс. В этом контексте используется понятие «травма эмиграции», которое отражает совокупность утрат, с которыми сталкивается человек: потерю привычной социальной среды, профессионального статуса, языка и устойчивой культурной идентичности [7; 2]. Такая травма нередко носит длительный, хронический характер и может сохраняться годами, особенно если мигрант сталкивается с неопределённым правовым положением, экономическими трудностями или дискриминацией.

Значимость постмиграционных условий убедительно показана в мета-анализе Porter и Haslam (2005), основанном на данных более чем 67 тысяч участников. Авторы пришли к выводу, что именно условия жизни после переезда оказывают более выраженное влияние на психическое здоровье мигрантов, чем травматический опыт, пережитый до миграции [11]. Более того, был выявлен неожиданный эффект: высокий уровень образования и благополучный социально-экономический статус до переезда не всегда выступают защитными факторами и в некоторых случаях даже связаны с более выраженными симптомами психологического неблагополучия [11]. Это подчёркивает, что наличие ресурсов само по себе не гарантирует психологическую устойчивость в новой среде.

Особый интерес вызывает вопрос о том, почему травма эмиграции может передаваться следующему поколению. В литературе выделяется несколько взаимосвязанных механизмов. Во-первых, это хронический характер травматического опыта. В отличие от единичного травматического события, эмиграция представляет собой длительный процесс адаптации, в течение которого родитель может оставаться в состоянии неопределённости — например, при нестабильном правовом статусе, временной занятости или отсутствии ясных перспектив. Ребёнок при этом растёт в атмосфере постоянной нестабильности.

Во-вторых, важную роль играет ограниченная проговариваемость опыта. Многие мигранты избегают обсуждения своего переезда из-за чувства стыда, вины или эмоциональной перегрузки. В результате формируются так называемые «зоны молчания», когда травматический опыт присутствует в семейной системе, но не получает словесного оформления и осмысления [5]. Передача происходит не через рассказы, а через эмоциональные состояния, напряжение и поведенческие реакции.

В-третьих, значимым фактором становится культурная и языковая двойственность среды, в которой растёт ребёнок. Дети мигрантов часто оказываются в положении «между двумя мирами», что само по себе может становиться источником внутреннего конфликта идентичности. В этом контексте применим концепт постпамяти, согласно которому следующее поколение может эмоционально и символически присваивать опыт, которого оно лично не переживало. Как показано в работе Барановой и Донцова (2019), дети мигрантов нередко воспринимают семейные травматические события как часть собственной биографической истории [1].

Дополнительное объяснение связано с влиянием постмиграционных стрессоров. В исследовании Bachem и соавторов (2025), проведённом на выборке матерей, ищущих убежище, было показано, что такие факторы, как жилищная нестабильность, финансовые трудности и ограниченный доступ к медицинской помощи, усиливают передачу симптомов комплексного ПТСР от матери к ребёнку [3]. Иными словами, неблагоприятные условия жизни после миграции не только ухудшают состояние самого родителя, но и повышают риск вторичной травматизации ребёнка.

Таким образом, травма эмиграции действительно обладает выраженным потенциалом межпоколенческой передачи. Это связано с её длительным характером, ограниченной вербализацией опыта, культурной двойственностью семейной среды и, в особенности, с влиянием постмиграционных стрессоров. Понимание этих факторов позволяет точнее описать механизмы передачи травмы и определить направления дальнейших исследований в этой области.

Механизмы передачи травмы: от родителя к ребёнку

Каким именно образом травма эмиграции передаётся от родителя к ребёнку? В систематическом обзоре Gillen с соавторами (2024), объединившем 48 исследований, выделены пять основных групп механизмов межпоколенческой передачи травмы [7].

Прежде всего исследователи подчёркивают, что ключевое значение имеет не столько сам факт пережитой травмы, сколько выраженность текущих симптомов у родителя [7]. Наиболее неблагоприятными оказываются хроническая тревога, депрессивные проявления, эмоциональная отстранённость, избегающее поведение, а также вспышки раздражения и паники. Подобные состояния постепенно начинают влиять не только на эмоциональное состояние самого взрослого, но и на повседневную атмосферу внутри семьи.

Депрессивная симптоматика нередко снижает эмоциональную вовлечённость родителя в жизнь ребёнка. Родителю становится сложнее поддерживать устойчивый контакт, замечать эмоциональные реакции ребёнка, откликаться на его переживания и потребности. Эмоциональная отстранённость и избегание могут проявляться в сокращении общения, уходе от обсуждения сложных тем, ограничении социальных контактов. Для ребёнка подобное поведение нередко воспринимается как холодность, недоступность или безразличие [7].

Отдельное внимание в исследованиях уделяется нарушениям в самой диаде «родитель — ребёнок». Травматический опыт способен существенно изменять характер детско-родительского взаимодействия. Gillen с соавторами (2024) выделяют несколько взаимосвязанных механизмов: эмоциональную недоступность родителя, формирование ненадёжной привязанности и изменения стилей воспитания [7].

Эмоциональная недоступность проявляется в том, что родитель оказывается недостаточно чувствителен к эмоциональному состоянию ребёнка. При этом базовая бытовая забота может сохраняться: родитель продолжает обеспечивать ребёнка необходимым, однако эмоциональный контакт становится менее устойчивым. В результате ребёнок может испытывать чувство небезопасности и эмоциональной изоляции.

На этом фоне повышается риск формирования ненадёжной привязанности . Непредсказуемость реакций взрослого, эмоциональная дистанция или, напротив, резкие эмоциональные вспышки затрудняют формирование у ребёнка ощущения стабильности и защищённости. В ряде случаев ребёнок начинает воспринимать окружающий мир как менее безопасный и более тревожный [7].

Травматический опыт отражается и на родительских стратегиях воспитания . В литературе описываются как более жёсткие и враждебные формы взаимодействия, так и гиперопека, связанная с постоянным стремлением контролировать ребёнка и защитить его даже от потенциальных угроз [7]. Подобные изменения часто связаны с высоким уровнем тревоги самого родителя и его ощущением небезопасности окружающего мира.

Отдельного внимания заслуживает феномен ролевой инверсии. Речь идёт о ситуации, при которой ребёнок постепенно начинает выполнять эмоционально поддерживающую функцию по отношению к родителю. Исследование Field с соавторами (2013), проведённое на выборке семей, переживших последствия режима Красных кхмеров, показало, что ролевая инверсия выступает значимым посредником между посттравматическими симптомами матери и тревожностью у дочери [6]. Иными словами, психологическая нагрузка родителя частично переносится на ребёнка через необходимость эмоционально заботиться о взрослом.

Ещё одним механизмом передачи травмы становятся особенности семейной коммуникации . В исследовании Fernandez-Apan и Hamui-Sutton (2025) описан феномен семейных «зон молчания» — ситуаций, при которых травматический опыт присутствует в семейной системе, но практически не обсуждается [5]. Родители могут избегать разговоров о миграции из-за чувства стыда, вины, эмоционального истощения или стремления защитить ребёнка от тяжёлой информации. Однако отсутствие прямого обсуждения не означает отсутствия самой травмы в повседневной жизни семьи.

В подобных условиях ребёнок часто воспринимает эмоциональное напряжение на невербальном уровне. Он замечает тревогу, страх, раздражительность, изменение поведения родителей, но не всегда способен понять причины происходящего. Это создаёт ситуацию неопределённости, при которой эмоционально значимый опыт остаётся плохо осмысленным и трудно поддаётся переработке [5].

Gillen с соавторами (2024) также выделяют несколько вариантов семейной коммуникации о травматическом опыте [7]. Наименее благоприятным вариантом считается полное молчание, при котором ребёнок оказывается вынужден самостоятельно интерпретировать происходящее в семье. Другой неблагоприятный вариант — чрезмерно подробное и эмоционально неадаптированное раскрытие травматического опыта, когда ребёнок получает информацию, не соответствующую его возрасту и уровню психологической готовности. Более адаптивным исследователи считают модулированное раскрытие, при котором родитель обсуждает пережитый опыт постепенно и с учётом эмоционального состояния ребёнка [7].

Важную роль играет и механизм социального научения . Дети усваивают способы реагирования на стресс, наблюдая за поведением родителей. Если взрослый склонен воспринимать окружающий мир как опасный и непредсказуемый, ребёнок может постепенно перенимать аналогичные установки и стратегии совладания. Через повседневное взаимодействие передаются не только отдельные эмоциональные реакции, но и более устойчивые представления о безопасности, доверии к окружающим и возможности контролировать собственную жизнь [7].

Наконец, существенное значение имеет накопление постмиграционных стрессоров . Dalgaard и Montgomery (2017) показали, что выраженность психологических трудностей у детей беженцев связана не только с родительской травмой как таковой, но и с совокупностью хронических семейных стрессоров [4]. К ним относятся финансовая нестабильность, жилищные трудности, языковой барьер, дискриминация, неопределённый правовой статус и ограниченный доступ к социальной поддержке.

Сходные результаты были получены и в исследовании Bachem с соавторами (2025), посвящённом семьям просителей убежища [3]. Авторы показали, что высокий уровень постмиграционных трудностей усиливает связь между симптомами комплексного ПТСР у матери и психологическими проблемами ребёнка. Это позволяет предположить, что неблагоприятные условия жизни после переезда способны усиливать уже существующие механизмы межпоколенческой передачи травмы [3].

Таким образом, межпоколенческая передача травмы эмиграции представляет собой сложный и многоуровневый процесс. На её формирование влияют как психологическое состояние родителя, так и особенности семейной коммуникации, изменения детско-родительских отношений, социальное научение и хронический постмиграционный стресс [3; 4; 5; 7].

Последствия для детей: что передаётся

Исследования показывают, что последствия межпоколенческой передачи травмы могут проявляться у детей по-разному — на эмоциональном, поведенческом и социальном уровнях. При этом речь идёт не только об отдельных симптомах, но и о более устойчивых изменениях в восприятии себя, других людей и окружающего мира [7].

Интернализованные проблемы . Самый распространённый тип последствий (54 % проанализированных статей) — так называемые интернализованные проблемы [7]. Это то, что ребёнок «заворачивает внутрь»: депрессивные симптомы, тревожные расстройства, социальная изоляция, чувство вины, низкая самооценка.

Дети в таких семьях часто выглядят тихими, послушными, «удобными». Но за внешним спокойствием скрывается хроническое напряжение. Они боятся огорчить родителя, боятся быть обузой, боятся, что их проблемы станут ещё одной нагрузкой для и так перегруженной семьи. Исследование Dalgaard и Montgomery (2017) показало, что дети из семей беженцев с травмированными родителями имеют достоверно более высокие показатели по шкалам тревоги и депрессии по сравнению с нормой [4].

Наиболее показательным в данном контексте является чувство вины. Ребёнок может испытывать вину за то, что «не ценит» жертву родителей, или, напротив, вину за то, что успешно интегрируется и «предаёт» культуру предков. В работе Барановой и Донцова (2019) этот феномен описан на материале культурной травмы: младшее поколение нередко чувствует себя «предателями», когда пытается жить своей жизнью [1].

Экстернализованные проблемы . Вторая категория — экстернализованные проблемы (29 % статей) [7]. Это то, что ребёнок «выплёскивает наружу»: агрессия, гиперактивность, конфликты со сверстниками, делинквентное поведение.

Такие дети чаще попадают в поле зрения школы, социальных служб. Их проблемы заметнее, громче. Но за агрессией часто стоит то же самое — неспособность справиться с эмоциями, которые ребёнок не умеет назвать и прожить иначе.

Важно понимать: интернализованные и экстернализованные проблемы не исключают друг друга. Один и тот же ребёнок может быть тихим и забитым дома — и агрессивным в школе.

«Режим выживания»: копинг-стратегии и мировоззрение . Наиболее глубоким уровнем передачи являются не отдельные симптомы, а целостное мировосприятие. Gillen с соавторами (2024) описывают феномен «режима выживания», заимствуя этот термин у Bezo и Maggi (2015) [7].

Что это значит? Ребёнок усваивает от родителя базовую установку: мир опасен, ресурсов в обрез, расслабляться нельзя, нужно постоянно быть начеку. Даже если реальной угрозы нет, ребёнок живёт в состоянии хронической мобилизации. Он не умеет радоваться настоящему, не планирует будущее — только «выживает» здесь и сейчас.

Эта установка передаётся через социальное научение. Ребёнок видит, как родитель реагирует на стресс, как говорит о мире, чего боится. И бессознательно копирует эти паттерны.

Академическая неуспеваемость . Наконец, ещё одно последствие — снижение школьной успеваемости. Исследования показывают, что дети из семей с травмированными родителями имеют более низкие средние баллы и чаще не поступают в старшую школу [7].

Причины понятны. Тревожный ребёнок хуже сосредоточен. Депрессивный — лишён энергии и мотивации. Агрессивный — конфликтует с учителями и одноклассниками. Кроме того, травмированный родитель сам часто не в состоянии помочь с уроками, проконтролировать выполнение домашних заданий, выстроить отношения со школой.

Таким образом, последствия межпоколенческой передачи травмы эмиграции многообразны. Это и внутренние страдания (тревога, депрессия, вина), и внешние поведенческие проблемы (агрессия, конфликты), и глубинное искажение мировосприятия («режим выживания»), и конкретные неудачи в учёбе.

Однако существуют и факторы, снижающие риск: не всё предопределено. Исследования показывают, что существуют ресурсы устойчивости, способные разорвать этот порочный круг.

Ресурсы устойчивости: что защищает детей

До сих пор речь шла о рисках. О том, как травма передаётся и к каким последствиям это ведёт. Но было бы неверно описывать только дефициты. Семьи мигрантов демонстрируют и высокую устойчивость. Многие дети, несмотря на родительскую травму, вырастают психологически благополучными. Вопрос в том, что их защищает.

Систематический обзор Nickerson с соавторами (2024), опубликованный в журнале Nature Mental Health, обобщил данные 174 исследований и выделил четыре группы защитных факторов [10].

Индивидуальные ресурсы . Первый уровень — личностные особенности самого ребёнка или родителя. Ключевую роль играют самоэффективность (вера в свои силы), чувство связности (способность видеть мир понятным, управляемым и осмысленным), а также когнитивные стратегии совладания. Речь идёт о способности переосмысливать трудности, находить в них смысл, не застревать в руминации.

Мета-анализ Lane с соавторами (2025), обобщивший данные 6656 вынужденных мигрантов, показал: устойчивость умеренно отрицательно связана с депрессией (r = –0,34) и слабо — с тревогой (r = –0,19) и ПТСР (r = –0,15) [9]. Иными словами, чем выше устойчивость, тем ниже риск развития симптомов — даже в условиях хронического стресса.

Семейные ресурсы . Второй уровень — внутрисемейная динамика. Dalgaard и Montgomery (2017) показали, что адаптивное семейное функционирование (сплочённость, гибкость, совместный поиск решений) статистически значимо связано с более низкими показателями психологических проблем у детей [4]. Сплочённая семья, где члены поддерживают друг друга, где нет ролевой инверсии, где о проблемах можно говорить — такой контекст снижает риск передачи травмы.

Gillen с соавторами (2024) добавляют к этому важный нюанс: не любая коммуникация о травме полезна. Вредны как полное молчание, так и нефильтрованное раскрытие. Адаптивным является модулированное раскрытие — когда родитель говорит о своём опыте дозированно, с учётом возраста и эмоционального состояния ребёнка [7].

Социальные и культурные ресурсы . Третий уровень — поддержка за пределами семьи. Nickerson с соавторами (2024) подчёркивают: социальная поддержка со стороны друзей, общины, религиозной группы — один из самых сильных защитных факторов [10]. Особенно важна поддержка от представителей той же этнической группы. Она не только даёт практическую помощь, но и подтверждает идентичность, снижает чувство изоляции.

Религиозность и участие в культурных практиках также работают как ресурс. Они дают чувство принадлежности, предлагают готовые смысловые рамки для осмысления страдания, создают социальные связи.

Структурные факторы . Четвёртый уровень — то, что часто остаётся за рамками психологических исследований, но имеет решающее значение. Речь идёт о внешних, структурных условиях. Стабильное жильё, законный статус, доступ к медицине и образованию, возможность работать по специальности — всё это снижает уровень хронического стресса в семье, а значит, ослабляет и механизмы передачи травмы.

Nickerson с соавторами (2024) прямо указывают: предоставление мигрантам постоянного, а не временного статуса — одна из самых эффективных мер профилактики психических расстройств [10]. Это вывод, адресованный не только психологам, но и политикам.

Устойчивость не сводится к личным качествам. Это многомерный феномен, в котором переплетаются индивидуальные копинг-стратегии, семейная сплочённость, поддержка общины и — шире — структурные условия жизни. Задача психологической помощи — не только лечить уже возникшие нарушения, но и укреплять эти защитные факторы.

Таким образом, межпоколенческая передача травмы эмиграции — сложный, многофакторный процесс, в котором сплелись родительские симптомы, проблемы в отношениях с детьми, «зоны молчания» и груз постмиграционных стрессоров. В российской психологии эта тема почти не изучена. Между тем миграция будет только нарастать. А значит, психологам нужна прочная научная база и практические инструменты, чтобы видеть за жалобами клиента всю историю — от травмы переезда до её отсроченных последствий в следующих поколениях. Без этого помощь будет неполной.

Литература:

1. Баранова В. А., Донцов А. И. Коллективные воспоминания и культурная травма разных поколенческих групп // Социальная психология и общество. 2019. Том 10. № 2. С. 29–46. DOI: 10.17759/sps.2019100204
2. Борусяк Л. Ф. Эмиграция и трансформация жизни людей: основные проблемы и ресурсы семей. 2025. DOI: 10.24412/2587–6783–2025–4–9–11.
3. Bachem R., Levin Y., Yuval K., Maercker A., Solomon Z., Bernstein A. The role of maternal postmigration living difficulties in intergenerational trauma transmission among asylum-seeker mother–child dyads: Exploring complex posttraumatic stress disorder as a mechanism // Psychological Trauma: Theory, Research, Practice, and Policy. 2025. Vol. 17. No. 8. P. 1615–1623. DOI: 10.1037/tra0001767
4. Dalgaard N. T., Montgomery E. The transgenerational transmission of refugee trauma: family functioning and children‘s psychosocial adjustment // International Journal of Migration, Health and Social Care. 2017. Vol. 13. No. 3. P. 289–301. DOI: 10.1108/IJMHSC-06–2016–0024
5. Fernandez-Apan M. L., Hamui-Sutton L. Once a useful engine: a multilevel ethnographic case study on the transgenerational transmission of migratory trauma in Mexican-American families in a sanctuary city // Frontiers in Psychiatry. 2025. Vol. 16. DOI: 10.3389/fpsyt.2025.1638643
6. Field N. P., Muong S., Sochanvimean V. Parental styles in the intergenerational transmission of trauma stemming from the Khmer Rouge regime // American Journal of Orthopsychiatry. 2013. Vol. 83. No. 4. P. 483–494. DOI: 10.1111/ajop.12057
7. Gillen M., Goodman A., Danaher F., Bosson R., Greenwald M., Jasrasaria R. Intergenerational Trauma and Resilience among Im/Migrant Families: Child Mental Health Outcomes and Psychosocial Mechanisms of Transmission // Health. 2024. Vol. 16. P. 888–920. DOI: 10.4236/health.2024.1610063
8. Kromják L., Karamehić-Muratović A. (Eds.) Intergenerational Trauma in Refugee Communities. London: Routledge, 2025. 286 p.
9. Lane R., Taylor H., Ellis F., Rushworth I., Chiu K. Resilience and its association with mental health among forcibly displaced populations: A systematic review and meta-analyses // Journal of Affective Disorders. 2025. Vol. 379. P. 387–400. DOI: 10.1016/j.jad.2025.03.015
10. Nickerson A., Mai V., Keegan D., et al. A systematic review of protective and promotive factors in refugee mental health // Nature Mental Health. 2024. Vol. 2. No. 11. P. 1415–1428. DOI: 10.1038/s44220–024–00336–9
11. Porter M., Haslam N. Predisplacement and postdisplacement factors associated with mental health of refugees and internally displaced persons: a meta-analysis // JAMA. 2005. Vol. 294. No. 5. P. 602–612. DOI: 10.1001/jama.294.5.602
12. Sangalang C. C., Jager J., Harachi T. W. Effects of maternal traumatic distress on family functioning and child mental health: An examination of Southeast Asian refugee families in the U. S. // Social Science & Medicine. 2017. Vol. 184. P. 178–186.