В 2015 году была проведена достаточно масштабная реформа обязательственного законодательства. Изменения коснулись почти всего, от самой конструкции обязательства до оснований прекращения гражданско-правового договора [1]. Подобные изменения были внесены в соответствии с концепцией совершенствования общих положений обязательственного права России и обусловлены необходимостью более тщательной регламентации отдельных вопросов. К таким, в частности, относятся: вопрос о порядке применения общих положений об обязательстве при их субсидиарном применении; неполнота норм, определяющих понятие и стороны обязательства; отсутствие разграничения договорных и внедоговорных обязательств [2]. Таким количеством изменений трудно не задеть положения о правовой природе обязательства, а точнее те самые указания и косвенные ссылки на ее составляющие.

Первое на что хочется обратить внимание — это добавление внесения вклада в совместную деятельность в качестве активного действия составляющего обязательства (ст. 307 ГК РФ) [3]. Подобное нововведение вводит в заблуждения по поводу соотношения обязательств и отношений вкладчиков в товариществе. Поскольку обязанность соединения вкладов для осуществления совместной деятельности (п. 1 ст. 1041 ГК РФ) не тождественна тому, что в п. 1 ст. 307 ГК РФ называется «обязано совершить в пользу другого лица определенное действие». Следовательно, по мнению С. К. Соломина, внесение вклада в простое товарищество недопустимо рассматривать через призму гражданско-правового обязательства [4]. Такая позиция не лишена смысла. Однако внесение вклада в совместную деятельность всё же стоит рассматривать в качестве обязательства, поскольку это обеспечивает гражданский оборот перемещения материальных благ. Это четко прослеживается в 55 главе ГК, где раскрывается обязательственная сущность отношений товарищей по внесению вкладов. Вопросы скорее вызывает то, что подобная формулировка закреплена в разделе о понятии обязательства. Отношения вкладчиков в простом товариществе имеют не только обязательственную природу, но и организационную. Указание на это должно содержаться и раскрываться в специальных нормах о простом товариществе, то есть в 55 главе ГК. А указание на них в ст. 307 ГК может вводить в заблуждение об исключительно обязательственной природе отношений между вкладчиками, и приводить к игнорированию организационного характера их деятельности.

Была поставлена под сомнение такая важнейшая характеристика обязательств как правоотношений динамики. В положениях об альтернативном обязательстве (п. 1 ст. 308.1, п. 1 ст. 320 ГК РФ) и положениях об обязанности должника возместить убытки (п. 6 ст. 393 ГК РФ) теперь закреплена идея сведения смысла обязательства только к воздержанию от совершения определенных действий и попытка их регулировать в отрыве от активных действий должника. В доктрине неоднократно отмечалось, что такие «пассивные» обязательства не могут существовать сами по себе, они всегда зависят от каких-либо активных действий должника. В противном случае обязательства утратят свойство имущественных отношений динамики. Например, хранитель вещи обязан не пользоваться хранимой вещи наряду с обязанностью хранить вещь. То есть, существование пассивных обязательств всегда обусловлено существованием в них какого-то активного действия, в отрыве от которых они существовать не могут [5]. Потому попытки вынести этот вид обязательств под самостоятельное регулирование порождает немало вопросов и представляется весьма непростым препятствием для правоприменителя.

В связи с реформой обязательственного законодательства, пункт 2 ст. 307.1 ГК РФ стал содержать указание на то, что подраздел 1 раздела 3 ГК РФ применяется к обязательствам вследствие причинения вреда и к обязательствам вследствие неосновательного обогащения, если иное не предусмотрено правилами глав 59 и 60 ГК РФ и не вытекает из существа соответствующих отношений. Пункт 3 же настоящей статьи говорит об особенностях применения общих положений об обязательствах к требованиям, связанным с применением последствий недействительности сделки Подобные положения ставит под сомнение гражданско-правовую природу отдельных видов, в частности кондикционных, обязательств. На сегодняшний день в доктрине сложилась достаточно распространенная точка зрения касаемо правовой природы реституционных требований. В доктрине ведутся споры о том, имеют ли реституционные требования обязательственную природу. Однако в настоящее время активно доказывается, что реституционное обязательство охватывается единым понятием именно кондикционного обязательства [6]. Следовательно, учет разной правовой регламентации одних и тех же отношений приводит к вопросам о целесообразности таких нововведений и ставит под сомнение обязательственную природу отдельных явлений.

Также достаточно спорным нововведением являются положения ст. 308.3 ГК РФ, которые касаются возможности принуждения должника к исполнению обязательства в натуре. Возможно, таким образом, законодатель дает свой ответ на дискуссию в доктрине об отнесении обязанности исполнить обязательство в натуре к гражданско-правовой ответственности. В таком случае должны были утратить силу нормы ст. 396–398 ГК РФ, регулирующие аналогичные отношения. Однако этого не произошло, и встает вопрос не только о целесообразности введения новой аналогичной нормы, но и ее соответствие правовой природе обязательств. Как отмечал С. К. Соломин, допустить существование п. 1 ст. 308.3 ГК РФ — значит допустить ситуацию, при которой неисправный должник добровольно предлагает кредитору возместить убытки в полном объеме, однако последний, отказавшись от принятия такого возмещения, обращается в суд с требованием исполнения обязательства в натуре. Суд удовлетворяет данное требование, несмотря на желание должника возместить кредитору все понесенные им убытки. Более того, суд присуждает штраф в пользу кредитора на случай неисполнения судебного акта. Кредитор, зная о том, что должник откажется от исполнения обязательства в натуре, каждый раз будет рассчитывать на получение штрафа. Автор считает, что подобная ситуация представляется абсурдной и делает вывод, что эти нормы ст. 308.3 ГК РФ, как и многие другие нормы данной реформы, являются мертворожденными и не найдут своего закрепления в практике правоприменения. Такая позиция еще один наглядный пример заблуждения, вызванный отсутствием надлежащей регламентации соответствующих положений. При этом стоит отметить, что Верховный Суд дал свой ответ на описанную автором ситуацию в Постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 24.03.2016 № 7 (ред. от 22.06.2021) «О применении судами некоторых положений Гражданского кодекса Российской Федерации об ответственности за нарушение обязательств». Так, согласно п.23 настоящего акта, по смыслу пункта 1 статьи 308.3 ГК РФ, кредитор не вправе требовать по суду от должника исполнения обязательства в натуре, если осуществление такого исполнения объективно невозможно, в частности, в случае гибели индивидуально-определенной вещи, которую должник был обязан передать кредитору, либо правомерного принятия органом государственной власти или органом местного самоуправления акта, которому будет противоречить такое исполнение обязательства [7]. То, что Верховный Суд дал разъяснения по применению отдельных положений реформы, отнюдь не делает ее удачной. До официального толкования, которое было дано спустя 6 лет, несовершенство нормы могло создавать трудности в уяснении его истинного содержания и порождать проблемы для правоприменителя.

Реформа 2015 содержит немало спорных положений и в отношении других институтов обязательства, не связанных с его правовой природой. При этом вряд ли законодатель ставил своей целью создать такого рода коллизии и пробелы, а уж тем более покушаться на изменение правовой природы обязательств. Поскольку законодатель стремится к улучшению механизма правового регулирования, он принимает меры по закреплению и учету ссылок на важнейшие признаки обязательства, которые помогают в понимании правовой природы обязательства. Однако введением подобных положений законодатель обесценивает львиную долю своих усилий по учету основных признаков обязательств и косвенных ссылок на его правовую природу. Вводя совершенно противоречивые изменения, которые вводят в заблуждение, он собственноручно усложняет задачу понимания правовой природы обязательства и применения соответствующих положений правоприменителем.

Литература:

1. Федеральный закон от 08.03.2015 № 42-ФЗ «О внесении изменений в часть первую Гражданского кодекса Российской Федерации». // СПС КонсультантПлюс.
2. Концепция реформирования обшей части обязательственного-права. // [Электронный ресурс] // URL: һttp://www.privlaw.ru/sovet-po-kodif'kacii-conceptions (дата обращения: 28.04.2026).
3. Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая) от 30.11.1994 № 51-ФЗ. // // СПС КонсультантПлюс.
4. Соломин С. К. Новеллы обязательственного права: постановка некоторых вопросов. // Закон, 2015. № 9. С. 142.
5. Белов В. А. Обязательственное право: учебное пособие для бакалавриата и магистратуры. — М.: Издательство Юрайт, 2019. С. 56
6. Соломина Н.Г Обязательство из неосновательного обогащения: понятие, виды, механизм возмещения. — М., 2009. С. 147–171.
7. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 24.03.2016 № 7 (ред. от 22.06.2021) «О применении судами некоторых положений Гражданского кодекса Российской Федерации об ответственности за нарушение обязательств». // СПС КонсультантПлюс.