Принцип свободы договора, закрепленный в статье 421 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее — ГК РФ), традиционно рассматривается как основа частноправового регулирования. Предоставляя субъектам гражданского оборота возможность самостоятельно решать вопрос о вступлении в договорные отношения, выбирать контрагента и определять условия сделки, законодатель исходит из презумпции равенства участников и разумности их волеизъявления. Однако современный этап развития правопорядка характеризуется нарастанием тенденций, ограничивающих эту свободу. Как справедливо указывает Р. Б. Хабичев «…чрезмерная степень «свободы» может привести к негативным последствиям, примерами которых могут являться ущемление прав и законных интересов более слабой стороны, установление несправедливых условий, злоупотребление одной из сторон своим доминирующим положением, в связи с чем, очевидно, что свобода договора не может быть абсолютной и безграничной» [1, с. 40]. Таким образом, необходим баланс между стремлением к максимальной автономии участников и необходимостью государственного вмешательства для защиты общественных интересов и слабой стороны.

Принцип добросовестности (ст. 1 ГК РФ) выполняет по отношению к свободе договора не столько ограничительную, сколько конституирующую функцию. Как верно отмечал И. А. Покровский, всякое субъективное право, в том числе и право на свободу договора, имеет свои естественные пределы, заключающиеся в том, что оно не должно переходить границы права и осуществление прав исключительно с намерением причинить вред другому [2, с. 112]. В современном правопонимании добросовестность выступает не внешним ограничителем, а имманентным свойством самой договорной свободы. Подлинно свободным может считаться лишь такое волеизъявление, которое осуществляется в координатах разумности и честности поведения участников оборота.

Поэтому возникает необходимость осмысления новых вызовов договорной свободе, которые не могли быть в полной мере учтены классической доктриной. Во-первых, это влияние внешних (санкционных, налоговых, политических) факторов, делающих стабильные договорные конструкции уязвимыми. Во-вторых, цифровая трансформация, где алгоритмизация отношений (смарт-контракты) ставит под вопрос традиционные представления о волеизъявлении.

Итак, классическая доктрина рассматривает свободу договора как абсолютную ценность, минимизирующую участие государства. Однако, предположение о равенстве и независимости лиц при заключении договоров сегодня ближе к иллюзии, чем к реальности. По мнению А. А. Волос «…в условиях цифровизации не происходит отказа от категорий договорного права, однако возникает необходимость в их специфическом толковании и наполнении с учетом всех обстоятельств дела» [3, с. 186].

В настоящее время наблюдается ограничение пределов свободы договора в связи с двумя факторами. Первый фактор — это экстраординарное изменение обстоятельств. В условиях экономической нестабильности и санкционного давления участники оборота столкнулись с ситуацией, когда исполнение договора на первоначальных условиях становится экономически невыгодным или обременительным для одной из сторон в силу объективных, не зависящих от воли причин (например, изменение налогового режима, логистических цепочек, курсов валют). До недавнего времени судебная практика отказывала в пересмотре условий, например, при изменении налогового законодательства. Однако такой формальный подход нередко приводил к несправедливому распределению рисков, нарушая баланс интересов сторон.

Второй фактор — технологический. Цифровизация договорных отношений и внедрение смарт-контрактов создают иллюзию торжества автономии воли, инкорпорированной в неизменяемый программный код. Однако, на практике это порождает новые риски для «слабой стороны», которая может быть не способна оценить алгоритмические последствия своих действий либо сталкивается с невозможностью оспорить условия, продиктованные цифровой платформой [3, с. 188]. Возникает коллизия между формальной свободой выражения согласия (нажатием кнопки) и содержательной несправедливостью навязанных условий.

Таким образом, проблема современного этапа реализации принципа свободы договора заключается в отсутствии четких и предсказуемых критериев ограничения этой свободы при столкновении частных интересов с публично-правовыми и технологическими реалиями. Отступая от классической доктрины свободы договора мы наблюдаем переход от «экстернального подхода» (ограничение свободы извне — публичным порядком, императивными нормами) к «интернальному подходу» (формирование внутренних пределов, где публичные и технологические императивы становятся неотъемлемой частью самой конструкции договорной свободы, корректируя её содержание через судебное усмотрение, основанное на принципах добросовестности, справедливости и экономической эффективности). Иначе говоря, свобода договора сегодня ограничена не столько прямыми законодательными запретами, сколько необходимостью соответствия сложному стандарту «справедливого договорного баланса», который определяется правоприменителем.

Иллюстрирующим примером эволюционной трансформации свободы договора можно назвать Постановление Конституционного Суда РФ от 25.11.2025 № 41-П «По делу о проверке конституционности пунктов 1 и 2 статьи 424 Гражданского кодекса Российской Федерации, пункта 1 статьи 168 Налогового кодекса Российской Федерации, подпункта «а» пункта 1 статьи 1 Федерального закона от 31 июля 2020 года № 265-ФЗ «О внесении изменений в часть вторую Налогового кодекса Российской Федерации» в связи с жалобой публичного акционерного общества «Банк ВТБ» (далее — Постановление) [4].

Суть спора заключалась в конфликте между ПАО «Банк ВТБ» (покупатель/сублицензиат) и АО «Ситроникс Ай Ти» (поставщик/сублицензиар) относительно увеличения цены по длящемуся сублицензионному договору на сумму налога на добавленную стоимость (далее — НДС) после изменения налогового законодательства.

Конституционный Суд РФ занял в этом деле принципиальную позицию. Автоматическое увеличение цены на сумму нового налога недопустимо. Суд указал, что публично-правовая обязанность уплаты налога не может трансформироваться в частноправовое обязательство другой стороны договора. Более того, Суд предписал судам общей юрисдикции в каждом конкретном случае оценивать баланс интересов, добросовестность сторон и наличие у покупателя права на налоговый вычет, предложив даже механизм разделения налогового риска (например, увеличение цены не более чем половины суммы налога). Суд, по сути, ограничил свободу договора в части неизменности его условия (цены), но сделал это не произвольно, а исходя из необходимости защиты контрагента, не обладающего правом на вычет, от неосновательного обогащения поставщика.

Следует также обратить внимание, что Конституционный Суд РФ в указанном Постановлении не ограничился формальной констатацией невозможности автоматического пересмотра цены. Суд оценил поведение сторон с точки зрения статьи 10 ГК РФ, указав, что использование поставщиком своего доминирующего положения (или просто формального права на изменение цены) для переложения всего бремени публично-правовых изменений на контрагента, не имеющего права на налоговый вычет, является актом недобросовестного поведения. Тем самым было положено начало формированию правовой позиции, согласно которой пределы свободы договора очерчены границами добросовестного осуществления этого права. Сторона, чье поведение после заключения договора вступает в противоречие с ее предшествующими заявлениями или действиями, из которых исходил контрагент, лишается права ссылаться на условия договора, даже если они были согласованы изначально.

Что касается цифровизации, то цифровая трансформация создает новые вызовы для автономии воли. Проблема заключается в том, что в условиях массового использования смарт-контрактов воля стороны зачастую формируется под воздействием непрозрачных алгоритмов и условий, которые невозможно изменить. Свобода договора здесь фактически редуцируется до свободы «войти или не войти» в цифровую экосистему.

Таким образом, ограничения свободы договора, которые мы наблюдаем в российской практике — это не столько вторжение государства в частные дела, сколько реализация внутреннего потенциала самого договорного права, стремящегося обеспечить реальную, а не формальную свободу. Пределы свободы договора в современном российском гражданском праве определяются не статичным перечнем императивных норм, а динамичным оценочным инструментарием, применяемым судом. Можно говорить о формировании дифференцированного подхода, когда суды отказываются от формального применения норм права в пользу анализа конкретных обстоятельств. При этом принципы добросовестности (ст. 10 ГК РФ), запрета на неосновательное обогащение и недопустимости злоупотребления правом становятся основными инструментами договорных отношений.

Литература:

1. Хабичев Р. Х. Ограничение свободы договора судебным регулированием // Вестник арбитражной практики. — 2025. — № 3. — С. 40–48.
2. Покровский И. А. Основные проблемы гражданского права / И. А. Покровский. — 8-е изд. — Москва: Статут, 2020. — 351 с.
3. Волос А. А. Принципы договорного права в судебных делах, осложненных использованием контрагентами цифровых технологий (опыт Нидерландов) // Закон. — 2024. — № 6. — С. 186–195.
4. Постановление Конституционного Суда РФ от 25.11.2025 № 41-П «По делу о проверке конституционности пунктов 1 и 2 статьи 424 Гражданского кодекса Российской Федерации, пункта 1 статьи 168 Налогового кодекса Российской Федерации, подпункта «а» пункта 1 статьи 1 Федерального закона от 31 июля 2020 года № 265-ФЗ «О внесении изменений в часть вторую Налогового кодекса Российской Федерации» в связи с жалобой публичного акционерного общества «Банк ВТБ». Официальный интернет-портал правовой информации: [сайт]. — URL: http://pravo.gov.ru (дата обращения: 24.02.2026). — Текст: электронный.
5. О внесении изменений в часть вторую Налогового кодекса Российской Федерации: ФЗ: [принят Государственной Думой 22 июля 2020, одобрен Советом Федерации 24 июля 2020]. — Текст: непосредственный // Собрание законодательства РФ. — 2020. — № 31 (часть I). — Ст. 5024.